Ахинея

«Чушь. В уши ссут».

Тимофей сжал ручку.

— Только мы, жители Картензии… Жители Объединённой Организации Квадрантов, понимаем всю серьёзность намерений наших господ…

Учитель прошлась между партами и следила, чтобы каждый записывал под диктовку.

— Мы создали Фрактал с помощью наших благодетелей. Мы создали равенство.

Один из учеников сдерживал слёзы от речи учителя. Он с упоением записывал всё под диктовку. На его щеке росла красная пенистая язва.

— Благодетели дали нам технологии… Дали нам возможность жить в процветающем мирном завтра… Избавили страны от голода, избавили нас от болезней и междоусобных войн…

Она подняла голову к верху и провела своими тонкими пальцами по эмблеме ООК — синий материк, разрезанный белыми линиями.

— Взамен они ещё забирают нашу гниль из мозгов.

Ученики закивали головой.

— Мы должны быть благодарны нашим спасителям!

— Должны. Да, должны, — шёпотом заговорили ряды.

— Если бы не помощь наших господ, мы бы никогда не добились создания такой великой державы, как нашей…

«Столько погибших».

Пластиковый корпус ручки треснул.

— …они сплотили наш материк, и лишь благодаря им человечество сделало шаг к общему единству!

«Мы скот. Коровы и то раньше лучше жили».

Нити внутри забурлили, и лицо парня исказилось в гримасе отвращения. Учительница заметила выражение Тимофея.

— Леинковски, есть что добавить?

Она смотрела сквозь юношу.

— Нет… ничего.

Она задержала взгляд, поправила очки, подошла к его парте и заглянула в пустую тетрадь Тимофея.

— Где записи, Леинковски? Почему не записываешь?

— Я слушаю.

Тимофей не слушал. Он смотрел на карту до Эры Чистоты: ушедшие под воду острова Новой Телии, полуостров Аукета. И главное — материк Картензия, который раньше был разбит на множество государств.

— Я не спрашиваю, слушаешь ли ты. Я спрашиваю, где твои записи?

По классу пронёсся шипящий шёпот учеников с красными змеиными глазами. Тимофей закрыл учебник.

— Пиши под диктовку девиз ООК. Это касается всех. Пройду — проверю. Пиши: «Чистота разума — превыше всего».

Юноша стал корявым почерком выводить слова учительницы на белом листке. Он вдавил кончик ручки на слове «чистота». Чёрные чернила растекались по тетради.

— Так-то лучше, а теперь класс, скажите, в каком году был основан ООК и Фрактал?

Щелчок

На следующем уроке толстая женщина в бесцветном платье говорила о ПАКе. Кожа у неё свисала с рук и шеи. Казалось, её кожа сделана из скульптурного пластилина, который лежал на солнце. В кабинете зловонно пахло огурцами.

— Кто может сказать, что такое психоаффективный конденсат? Леинковски?

Тимофей встал. Глаза бегали по учебнику.

— Ну?

— Это чувства? Эмоции?

— Чушь. Матвей, ответь, как нужно.

Глаза Матвея стали ещё уже. Он встал. Выпрямился, и его тело стало ещё больше и длиннее.

— По Сплавову, ПАК — это материализованный сгусток чувств и эмоций, ведущий к нейродегенеративной дистрофии.

Ручка Тимофея перестала писать. Он стал черкать ею, пытаясь выдавить чернила.

«Нити. Эти ёбаные нити. Значит, я скоро умру?.. Блять…»

Он откинул ручку в сторону. Стало ещё жарче, по спине и подмышкам стекал пот.

— …состоят из тонких осадочных нитей, перетекающих в неоднородный сгусток.

Тимофей посмотрел на дрожащую руку. Ручка упала, разрывая тишину. В глазах на секунду потемнело. Будто проводка решила выключиться окончательно. Тимофей раскрыл глаза, несколько раз проморгав. Комната заполнилась красной пеленой. Все взглянули на упавшую ручку. Только вместо лиц у школьников были лица зверей. Вместо глаз были светлые впадины, из которых выходил свет. Они смотрели не на Тимофея, а на то, что было у него в голове. Ещё чуть-чуть, и звери набросятся на него. Учительница замолчала. Тимофей медленно поднял ручку. Сердце колотилось. Из пастей зверей полилась кровь, и они скалились. Из белой школьной доски выросла копна червивых щупалец. Красная пелена вокруг сгущалась. Тимофей схватился за голову. Виски сейчас сдавят мозг в кашицу.

— Матвей, как всегда, справился. Тебе, Леинковски, стоит поучиться у лучших, — сказала учительница, в горле у неё что-то забулькало.

Матвей присел за свою парту. Пригляделся к Тимофею. На то, как тот дрожит. На то, как он покрылся росой пота. Он увидел, как из уха Тимофея потекла серая полоска.

Тимофей сжал зубы и несколько раз ударил себя по голове. Последний удар был особенно сильным. Свет снова выключили и включили. Пелена всосалась в стены. Щупальца сгнили и рассыпались. Лица зверей отпали от школьников.

Сгусток в голове готов был взорваться. В глазах у Тимофея всё ещё рябило. Он отчётливо слышал черкающие звуки ручек, слышал кашель в соседних кабинетах. Белый солнечный свет протыкал глазные яблоки, зрачки расширились. Тимофей не успевал записывать речь учителя. Обрывки фраз смешивались между собой, превращая конспект в надписи психически больного.

Прозвенел звонок. Ученики быстрым шагом покинули класс.

Тимофей долго копался. Он промахивался руками по столу, пытаясь ухватиться за тетрадь. Объекты плыли между собой.

— Мы же говорили тебе, чтобы ты сюда не приходил…

Тимофей хотел не обращать внимания на слова, которые донеслись сзади.

— Видимо, тебе нравится, когда тебя бьют?..

Кто-то хихикнул. Учительница вышла и закрыла деревянную дверь.

Матвей медленно подошёл к Тимофею. Посмотрел в лопнувшие капилляры глаз Тимофея.

— Не важно выглядишь, да?

Он ударил Тимофея по животу, затем к нему подбежали шестёрки Матвея. Их было человека четыре, если не больше. Они схватили его и положили на стол. Тимофей пытался вырываться, кусаться.

— Спасите! Блять, кто-нибудь!..

— Ты и сам, наверное, догадываешься, в чём дело, не так ли?

Он достал из-за пазухи сканер ПАКа. Тимофей несколько раз сильно дёрнулся в попытке выскользнуть.

— Не шевелись, иначе результат будет не точным…

Красные полоски просканировали череп. Они показали сгусток внутри юноши. Сканер протяжно запищал.

ПСИХОАФФЕКТИВНЫЙ КОНДЕНСАТ: СПИРАЛЕВИДНОГО ВИДА

УРОВЕНЬ: ВТОРОЙ

НОРМА: ВЫСОКАЯ НОРМА

СРОЧНО ПРОЧИСТИТЕ СВОЙ ПАК!

— Ух ты… Да у тебя скоро нейродегенерация начнётся.

— Мозгля чёртова! Заразу разносит! — прогорланила одна из шестёрок.

— Слушай, я же могу завтра пойти к директору с этим… Или же даже в Отдел Чистоты… Наверное, я так и поступлю… Ведь чистота разума — превыше всего, — он подмигнул.

Матвей вальяжно взял ручку со стола Тимофея.

— А чтобы они точно знали, кого задерживать, я оставлю опознавательный знак…

Его держали за руки и ноги, пока Матвей выводил чёрной пастой на лбу:

«Выродок».

Он рисовал каждую букву с удовольствием, надавливая до крови.

— Больным не место среди людей! — крикнул кто-то из шестёрок.

Буквы заполнились кровью. Последний удар пришёлся по червивой голове. Он очнулся на парте, когда уже солнце уходило за горизонт.

— Ненавижу… — шептал он сквозь слёзы. — Всех ненавижу… Всех.

Он тёр свой лоб, красные разводы остались на руке.

Щелчок

Он брёл по вечернему городу. На лбу всё ещё оставались ссадины от ручки, пасту он еле как отмыл. Лицо скрывал респиратор. Завод выбросил заразу в город.

Маленькие жёлтые грибы пробивали асфальт и вибрировали от поступления дыма.

Люди шли домой в рабочих синих комбинезонах — лица сухие, глаза впалые, вместо рта огромные дыры. У некоторых были бело-красные язвы по всему телу. Наросты отличались по своему размеру: у кого-то были маленькие гнойные пупырки, у других — опухоли, свисавшие на коже.

Тимофей шёл в этой толпе, виски сдавливала знакомая тягучая боль.

Зазвучала сирена. Громкая. Острая.

Толпа остановилась.

Задребезжали окна. Птицы улетали прочь. Собаки убегали в подвалы.

Толпа рванула вперёд, расталкивая друг друга. Один мужчина споткнулся, его голову раздавили ногами, как арбуз. Люди бежали к подвалам, к укрытиям.

Тимофея вытолкнули из толпы. Женщина огрела его сумкой по голове, он потерял равновесие и чуть не рухнул на бордюр.

Люди бежали в подвал рядом стоявшей многоэтажки. Тимофей бросился следом, несколько раз споткнулся — он думал, что успеет.

Угроза оказалась быстрее.

Ракета прилетела в многоэтажку. Взрывная волна откинула Тимофея в кузов припаркованной машины.

Снова запахло гарью. Пыль и пепел опускались с неба, как снег, медленно, хлопьями, покрывая улицу серым.

Тимофей слышал лишь непрекращающийся писк. Он лежал прибитым к автомобилю. Он почувствовал, как тёплая струйка стекает по лбу на щёку.

Через несколько минут он нашёл в себе силы приподняться. Пыль осела — он увидел руины дома. Из-под завалов торчала серая нога с бордовыми крапинками.

Послышался гул, а следом двойной хлопок. Дом неподалёку развалился на части, как игрушечный конструктор, который кто-то пнул ногой. Опухоли пищали и сгорали вместе с обломками железобетона, из них вытекал сок, который сразу же бурлил и испарялся.

Рядом по улице лежали люди. Взрывная волна задела их сильнее. Их вывернутые тела укрыло одеяло пепла. Везде валялись стёкла, сломанные кости выступали вверх.

Под завалами торчала оторванная женская рука. Рука была вперемешку с дымчато-красным месивом. В голове вспыхнула картинка рыбьей требухи.

Тимофей схватился за рот, сдерживая тошноту.

Писк сменился воем сирен и мучительным визгом раненых. Из ушей будто вытащили пробку, и поток звуков разбомбленной улицы хлынул в голову. Тимофей побежал, спотыкаясь, не разбирая дороги. Ноги не слушались, но он бежал. Снова послышались хлопки. Он вбежал в подворотню, ведущую на соседнюю улицу. Люди бежали, перепрыгивая заборы и машины, расталкивая друг друга. Сзади — огненные грибные шляпы от попаданий ракет.

Он побежал вместе с толпой. Пока не увидел мужчину, медленно идущего в сторону взрывов. В его глазах отражался огненный бутон.

Тимофей подбежал к нему и закричал:

— В укрытие! Бежим!

Он схватил мужчину за руку, потянул.

Мужчина не сопротивлялся. Он шёл вперёд и бормотал:

— Там же Рина… там… Рина…

Он внезапно схватился за голову. Он крикнул. Крик захлебнулся пеной. Из ушей потекла серо-кремовая гниль. Мужчина упал, скорчился в судорогах, захрипел и затих. Глаза заплыли белым, и он ушёл из этого мира.

Тимофей разжал руку мертвеца и побежал дальше. Дорожка слёз сделала щеки чище. Он забежал за дворы. Одно укрытие было открыто. У входа стоял низкий мужчина с длинными усами и синей, заляпанной моторным маслом рабочей робе.

— Пацан, сюда!

Тимофей вбежал в подвал. Дверь захлопнулась. Штукатурка осыпалась сама по себе. Жёлтые стены подвала казались ещё желтее от лампы. Юноша шагнул вперёд. Укрывшиеся смотрели на него белыми испуганными глазами. Мужчина сел у двери и закурил. Подвал был забит битком. Тимофей присел на пороге.

Сердце гоняло кровь. Пахло сыростью. Младенцы плакали на руках матерей. Кто-то кашлял. Тимофей тяжело дышал. Перед глазами всё ещё стоял образ — рука под завалами. Через несколько минут глаза закрылись сами собой.

Щелчок

Желтоволосый мальчик сидел на белой кушетке возле глянцевого ромбовидного устройства. Пахло спиртом и рыбными потрохами. Белый кафель был испачкан в розовых пятнах.

— Где мама?.. Где папа?.. Куда вы дели сестрёнку?!

Он дёргался на кушетке. Санитары с пустыми чёрными глазницами обвязали его ремнями.

Из устройства вылетели щупальца. Они взяли его за руки, проникли в уши, впились под глазные яблоки, тянули голову вперёд. Тимофей засыхал, кожа сморщилась и покрылась плёнкой. Он скукожился, превращаясь в гнилостный картофель. Маленькие щупальца гладили его тело, проверяя пульс. Он кричал внутри себя, но крик не выходил наружу. Он остался внутри мальчика.

Тимофей стал жидким существом. Он всё ещё был привязан к устройству. Щупальца отпустили его — он разлился по полу, оставляя пустую оболочку. Тело без разума.

Жуткий свист разрывал пустоту.

Щелчок

Тимофей вышел из подвала ранним утром, когда сирена стихла. Солнце не проходило сквозь мареновый дым и пыль. На улицах толпились стабилизаторы Фрактала и медики. Они разбирали обломки, убирали раненых и трупы. Раненые надрывно стонали. Тела были покрыты пеплом и гранатовыми отметинами.

От домов, куда прилетели ракеты, остались дымящиеся фасады.

Щелчок

Тимофей вернулся домой. Дядя лежал пьяный на полу в собственной рвотной массе. Парень тихо прошёл в комнату и рухнул на кровать. Пыль с его одежды разлетелась по комнате, и он больше не мог сдерживать слёзы.

Он проснулся посреди ночи в холодном поту. Вспомнил тот сон. Снова щупальца. Но теперь — обрывки: руки в пепле, крики, выстрелы. Он знал — это был не сон. Архирейка. А следом — люди с автоматами. Стёртые воспоминания наждачкой по мозгу.

Обстрел пробудил воспоминания. Открыл зашитый шрам, расцарапал его.

На мониторе всё так же мелькали геометрические фигуры. Щупальца тянулись к Тимофею, но не дотягивались. Он расчёсывал кожу до красных полос.

«Это всё черви. Очевидно, черви. Они виновники этих снов».

Щупальца издавали свист кипящего чайника. Тимофей закрыл уши и глаза.

Снова просканировал конденсат.

НОРМА: КРИТИЧЕСКАЯ НОРМА

СРОЧНО ОБРАТИТЕСЬ В ОТДЕЛ ЧИСТОТЫ ДЛЯ ПРОВЕДЕНИЯ ДАЛЬНЕЙШЕЙ ЧИСТКИ.

Он знал, чем это кончится. Он умрёт, как тот мужчина в твидовом костюме. Или они придут за ним и проведут чистку.

Что хуже?

— Архирейка… — шептал Тимофей.

На календаре стояла отметка — дата диагностики всей школы. Там-то они точно узнают о его гнилых мозгах. Если Матвей не расскажет первым…

Фонарный столб лил голубовато-белый свет. Завод резал голову гулом. Из ушей снова полился гной. Зачесались кости. Голову ломало то вправо, то влево. Кисти выворачивало.

Разбитые часы остановились.

Щелчки прекратились.

***

Был выходной день. Щелкун сидел на дырявом диване у огромного телевизора, где мерцали геометрические фигуры.

Тимофей заварил чай и направился в свою комнату. Идя на цыпочках, он старался не разбудить крысу. Пол треснул.

Крыса услышала.

— Эй! — зашипела она. — Видел вчерашний обстрел? Вот уроды! Когда я на Первой межконтинентальной был, мы обстреливали ФРА, а не они нас!..

— Ты что-то хотел?

— А-а-а… Нихера ты не поймёшь, пиздюк ещё! Ладно, иди убирайся в гараже. Ко мне гости придут. Не хочу, чтобы ты тут маячил.

Под гостями он имел в виду своих собутыльников.

Тимофей поставил кружку на стол в комнате. Его знобило. Из носа шли выделения.

Одежда в пыли всё ещё лежала на стуле. Он посмотрел в окно. Затрясло.

«Ещё одну бомбёжку я не переживу…»

Он провёл пальцем по порезу на лбу.

— Ну?! Какого хера ты ещё не в гараже?! — закричал Щелкун.

Тимофей взял свитер и вышел.

На этот раз было прохладнее. Ветер гнал воду по лужам. Трёхглазые воробьи искажённо чирикали, оставляя эхо в голове. На голографическом стенде горела надпись: «Записаться в добровольцы армии ООК можно в центральном Отделе Чистоты вашего Фрактала».

Тимофей сплюнул и пошёл к гаражам.

***

Соседний гараж был полностью поглощён опухолью. Только металлический край дверцы выдавал его.

Голова раскалывалась сильнее обычного. В голове гудело. Внутри всё пощипывало. Он тяжело сопел. В горле образовывались комья пены.

— Чуть-чуть… Мне осталось совсем чуток, и всё это наконец закончится.

Он снял респиратор. Вдохнул полной грудью. Улыбнулся. Его капилляры в глазах снова лопнули. Почувствовал, как на дне лёгких образовался осадок.

Тимофей еле доковылял до дверей гаража. Лёгкие хрипели. Он вставил длинный ключ в синюю дверцу, заросшую охровым мхом. Мох стелился как шерстяной ковёр.

Он прошёлся чуть вперёд. В нос ударил запах машинного масла. На языке появился вкус металла. Пыль и паутина осыпались. Было темно и холодно. Сырость проникала сквозь кожу к самым костям. Он нащупал на стене выключатель — тусклый оранжевый свет осветил пространство. Трёхлапые мыши забежали в свои норы.

По центру стояла старая «копейка» дяди. Без колёс, дверей и стекла. Он потихоньку разбирал машину по частям. Салон внутри был изорван в клочья.

На полках — пустые банки с мёртвыми пауками. Рядом с банками стопками лежали старые газеты. Под полками лежали сырые коробки. Тимофей прокашлялся и подошёл к груде картона. Он раскрыл коробку, и внутри оказалась аккуратно сложенная форма в расцветке военного камуфляжа. Одежда была зашита зелёными заплатками. Под одеждой были медали. Медаль вооружённых сил ООК «За проявленную отвагу» выглядела в форме белой выпуклой галочки. Медаль «За Чистоту разума» была в форме длинного белого перевёрнутого треугольника и сделана была из латуни.

На верстаке — лежали инструменты в паутине: молоток и лом.

В углу — спущенные шины, погрызенный веник и пустая красная канистра.

На полу было всё заляпано мышиным помётом. Ближе к мышиным норам пахло гнилой картошкой. Этот кислый запах впитался в гараж.

В другом углу стоял синий металлический шкаф. Вдруг парень услышал шёпот:

— Открой…

Сотня других голосов путались. Они звучали протяжно-нежно.

— Сделай это… Давай же…

Глаза сузились. Из головы опять подтекает.

Тимофей открыл дверцу — и изнутри вырвалась стая синей моли. Она закружилась возле него. Он сморщился, как от горсти аскорбинок, и отогнал насекомых рукой. Моль стаей вылетела на улицу и поднялась в небо. Шкаф казался маленьким, но внутри — склад хаоса. Тимофей ухватился за что-то и потянул — лавина хлама вывалилась, сметая машину и полгаража. В руках — гитарный чехол. Мясистый чехол из детства. Он сразу вспомнил его. Он точно знал — там находится инструмент.

Он потряс чехол — внутри что-то дрогнуло. Внутри что-то просилось на волю. Оно ждало своего пробуждения все эти годы.

Тимофей положил чехол на погнутый кузов копейки. Он раскрыл молнию.

Внутри — электрогитара Fender Mustang, бирюзовая, побитая, с облезшей краской.

Он плавно дотронулся до струн.

По пальцам пробежали бирюзовые искры. Внутри всё скорчилось — он отпрянул. Чехол упал, издав бренчащий звук. Из него вылетела фотография.

На фото — отец и дядя Щелкун. Дядя был похож на человека. Он был высоким подтянутым мужчиной с мягкой жёлтой бородой. Отец был ещё выше, у него были ярко-бордовые глаза и вытянутое лицо. Братья обнимались, в руках — электрогитары. У отца был Fender. Тимофей сравнил фото с гитарой. Опустил взгляд на инструмент. Медленно взял её за гриф. Положил фото на капот.

Он быстрыми движениями провёл пальцами по струнам. Сердце остановилось. Ладони вспотели. Гитара заискрилась, как бенгальский огонь. По спине пробежал холодок. Нити зашевелились. Голову вытащили из тисков боли. Черви закрутились в спираль и задрожали. Пена перестала стоять в горле. Не было ощущения влаги в ушах.

Тимофей ударил по струнам со всей силы. Гитара взорвалась искрами.

Сгусток внутри сузился в маленький тёмно-серый шарик.

Голова очистилась. Чистота была другой, чем от щупалец — свежая, лёгкая, свободная.

Опухоль на стене гаража начала съёживаться, сочиться розовой жидкостью. Она разлагалась.

Тимофей улыбнулся. Нелепо, на бледном лице с синяками.