Вновь: сирота Олдуай

Никита Чирков

Вновь: сирота Олдуай

1

Олдуай не помнит и дня, когда хоть кому-то был ровней. Отец ответственно подошел к созданию первого сына, постарался столь же трепетно, сколь дальнейшие дети стали проще. Так Олдуай и жил годами где-то посередине, порой даже гордясь своей чуждостью, ибо все человеческое и братское смердело примитивом со дна, покуда сверху на него не падал взор требовательного отца. Абсолютная власть над цивилизацией была добродетельна для всех, кроме сына, выстроившего с Клендатом — так звали его отца — уникальные для них двоих отношения. Отношения, где уважение было на службе эффективного сдерживания, потому что родитель был единственным, кто мог ограничить энергию экспрессивного задиры и наглеца. Как-то бунтарское начало достигло пропорционального сопротивления в необычной форме эквивалента обучению: отец лишил сына доступа ко всем органическим и механическим привилегиям сразу же перед тем, как отправил того в долгий одинокий поход за пределы цивилизации. Тогда-то Олдуай и начал познавать простую истину: какие бы тайны ни были спрятаны в хитром сплетении составляющих мироздания, все меркло перед тем неизвестным, сокрытым в знаниях отца. Все, буквально все, что доступно Олдуаю, столь же превосходит человеческое, сколь уступает единственному родителю. Заслуживаемый авторитет был неизменной валютой в сосуществовании с тем, кто для людей вполне был богом, где первому сыну не единожды приходилось доказывать право считаться достойным своего будущего. Только вот будущего не своего и не для себя, а того самого, ради которого он был создан, которого он не желал. Простая преемственность власти, этакая смена поколения, где он должен был бы вести человечество в тот мир, где обязан столь же оборонять жизнь, сколь притуплять излишний потенциал.

И это парадокс, который ему посчастливилось узреть своими глазами почти во всех подробностях, хотя, справедливости ради, Олдуай подоспел уже на финальный акт. Отец к этому моменту уже сгинул, цивилизация разрушена, человечества толком не осталось, так что если бы он и решился стать вождем, то править толком уже и некем. Да и те, что остались, имея возможности, которые Клендат им же и даровал, учиняют лишь хаос, оскверняя идеалы, испытывая собственные характеры в конфликте сторон. И, прекрасно зная человеческую природу, Олдуай уже собрался убраться отсюда подальше: бросить солнечную систему ИМБ — пусть эта примитивная жизнь существует и дальше, блуждает вдали от звезд, ему плевать. Но отец, никого не предупредив, как всегда своевольно и властно, подкинул необычное наследство… Некоторое время назад, не пойми как, не пойми зачем, на золотом сечении появилась новая планета. Замкнувшая треугольник с Опусом и Комой, планета под властью инопланетного сверхсущества Варвара стала соседкой остальным шести. Клендат вышел победителем, учинив чуть ли не казнь тому, кого заклеймил в истории чужаком в своих владениях. Никто не знает почему, но теперь планета несет имя первого сына. Что символично, ведь он узнал об этом самым последним, да еще и путь к этому дню оказался результатом череды подозрительных случайностей.

Олдуай знал: отец ничего не делает просто так. А тот, в свою очередь, не мог не знать: Олдуай не примет власть в наследство. Отсюда и странным кажется такое название такому гиблому месту, куда он в обычное время и шагу бы не ступил, — упрямство не позволило бы. Но время было необычным. Сыны тщетно пытались навести порядок, точнее то, что они подразумевали под этим. А Олдуай собирал ресурсы и устранял преграды, чтобы оставить этот мир позади. И вот двенадцать часов назад он сделал последнюю остановку, прибыв на эту планету для последней расстановки фигур. Оставалось чуть-чуть, свобода была уже вот-вот, почти рукой подать… Час назад, впервые в жизни, Олдуай вкусил тленный вкус абсолютной самостоятельности. Свобода от отца и наследия должна была даровать легкость, никак не бешенство. Чуждая стихия на планете в мгновение доказала ему: он слишком долго был под родительским надзором.

2

Первая и пока что единственная верфь Галактика уже прибыла на орбиту Сироты Олдуая. Огромное, круглое произведение инженерной мысли имело сквозной атриум, где по задумке производится сборка дорогого и редкого космического транспорта. Долгая стройка уже близилась к концу, так что если бы не череда сокрушительных конфликтов за последние несколько месяцев, то Галактика уже обрела бы полноценный статус и работоспособность верфи. Сейчас она является в равной степени как пристанищем для наследников, так и центром переговоров для враждующих сторон. Но вскоре Галактика обретет новое значение — последнее безопасное место от влияния новой стихии.

Используя все ресурсы верфи, Изабелла вот уже второй час погружена в дотошное изучение того, что она обозначила простым словом «Раскат». Ведь к этому моменту на планете Кома, откуда она прибыла несколько часов назад, уже вовсю бушевала смена экосистемы методом планетарного циклона. Новое проявление перестройки не было чем-то удивительным или пугающим: лишь очередной элемент, узнав который она повысит свой авторитет перед теми, к кому она стремится. Так она думала, пока не увидела Олдуая, который только что вернулся с Сироты на своем небольшом космолете. Это прибытие знаменовало окончание своеобразного семейного конфликта между ним и его братьями, которые, в отличие от него, приняли свое наследство — Галактику.

И вроде бы он все тот же, под два метра ростом, крепкий мужчина с короткими черными волосами и чистым лицом, способный одним взглядом сказать больше любых слов. Своеобразная одежда состояла из комбинезона с подчеркивающими плотную мускулатуру пластинами, без ненужных ему средств поддержания жизни в космосе. Сейчас впервые с момента знакомства перед Изабеллой предстал взгляд глубокой мрачности в напряженном теле. Казалось, лишнее движение спровоцирует выплеск разрушительной энергии, что в его случае страшней любого оружия. Он не посмотрел на нее, лишь медленно обошел, остановившись в центре этого небольшого светлого пустого помещения, обратившись лицом к виртуальным экранам, за которыми работала Изабелла.

— Гаскоин был ранен. Я отправила его на базу, но он не явился. Стала искать его на Коме, но нашла то, что назвала Раскатом. — Изабелла насторожилась не из-за него, а из-за того, что ввергло его в такое состояние. Олдуай не реагировал, и она продолжила: — Циклон уже накрыл Монолит, расширяется и замедляется, то ли набирает силу, то ли распыляет. Место попадания Раската разрушается, примерно от двадцати до пятидесяти метров. Сферический взрыв поглощает всю материю, сводит в точку происхождения. А еще высота везде разная: может, над поверхностью, а может, и в земле. Длина же самой молнии напрямую зависит от диаметра взрыва, или наоборот, тут не знаю. Но при длинных радиус поглощения больше, при этом скорость меньше. Чем короче, тем быстрей по времени и меньше по области.

Олдуай не реагировал, все смотря и смотря на монитор. Изабелла подошла ближе.

— Что тебе известно про Раскаты?

Олдуай был последним кладезем знаний наперегонки с влиянием. И внезапно реакция испугала ее не столько емким содержанием, сколь его угнетенным состоянием от простого факта:

— Ничего.

Ему было сложно это признать. Слишком много поводов соврать, опять вынуждая всех плясать под его музыку, став тем единственным, кто может навязывать правила в обмен на знания. Но то ли он странным образом устал, да так-то и слишком далеко зашел, чтобы строить сложные планы, то ли, что куда более верно, Олдуай не хочет делать то, чего, скорей всего, ожидал бы от него отец. Глядя на Изабеллу, чьи короткие рыжие волосы зачесаны назад, а красивое нежное лицо украшено взрослым взглядом сильного характера, он вновь задумывается: как же так вышло, что именно она, достаточно привлекательная внешностью и умом для его эстетичного вкуса, да еще и некогда приближенная к его отцу, этакая протеже, прошла столь огромный путь к этому моменту, сколь маловероятный для случайности. Будто бы сама судьба свела их вместе в конкретный день, время и место, почти месяц назад, когда дети Клендата окончательно воспряли самостоятельностью на руинах старого мира. Будто бы… Нет! Олдуай никогда не примет даже блеклое напоминание судьбы! Если тут и есть ее эквивалент, то это, в чем он уверен, лишь воля его отца… или же матери, а может, и той самой их единственной дочери — его некровной сестры. К сожалению или нет, но факт неизменен: именно Изабелла, даже пройдя усиленную вербовку, больше всего выделяется на всей игральной доске. Выделяется даже визуально — черный облегающий скафандр с воротником аккуратно подчеркивал как удивительную фигуру, так и богатую красоту каждого взгляда. И что это все для него значит? Что внезапная преграда в виде Раската умудрилась пошатнуть его самообладание? Или что вместо того, чтобы с азартом раскрывать неизведанное, он умудряется искать подвох…

Все эти размышления заняли пару секунд, Изабелла не успела и среагировать на его отрицательный ответ, как чуть более живо он передал ей:

— Гаскоин переместился на Сироту. Не знаю, откуда у него координаты. Да это уже и не важно. Он умирал, но убит был тем, что ты называешь Раскатом. Правильно удивляешься, зеркальный металл не выдержал этой силы.

Изабелла не сводила с него несколько настороженного взгляда.

— Может ли Раскат навредить тебе?

— Я все еще здесь.

— Я рада, что ты жив.— Искренность Изабеллы внезапно зародила на его лице легкую, почти незаметную улыбку.

— Спасибо. Ты все подготовила? А то не зря же я похоронил столько братьев.

Изабелла ожидала уточнения, а Олдуай — ответа на вопрос.

— Да, у меня все готово, — гордо заявила она. — Галактика теперь наша.

— Умница.

— Я знаю, — улыбнулась глазами Изабелла, всецело ощущая себя хозяйкой этого места. — Вместе с Гаскоином ушла последняя неопределенность, скажу ему спасибо, когда вернемся. С моей стороны все чисто, Оскар не помешает, а от Ковака избавился сам Номад. Точнее, одна из его частей, тело я устранила. Полагаю, Банкер тоже не выжил, раз ты прилетел один?

— Не выжил.

— Что узнал о причине того, почему Клендат назвал планету твоим именем?

— Ничего.

— Этим моментом стоит всерьез насладиться.

— И с чего так вдруг?

— Когда, как не сегодня, концентрация вопросов без ответов касается тебя неприлично часто в единицу времени. За последние двенадцать часов мы перекроили могилу этого мира, переписали историю и сами стали судьбой. Насладись этим склепом неправильных решений, потому что, когда мы закончим, тайн уже не будет.

Она была и есть первой, кто стала достаточно близка, чтобы он пожелал считать ее ровней, хоть такое пока что и невозможно. В ее мыслях есть правда, моментом надо наслаждаться, потому что он знает, что как только они замедлятся, начнется последний этап. Преимуществом, которым наградил его отец, была и остается регулируемая скорость существования. Способных разгонять мыслительный процесс без урона психике, да еще и с пригодным физическим функционалом было всего двое — отец и его первенец. Теперь же таких все так же двое — Олдуай и Изабелла. Она уже давно была улучшена Клендатом: полная совершенных в своей уникальности имплантов, Изабелла ныне умеет не только быстро мыслить, но и передавать свое слово через аналог радиосвязи. Весь разговор путем простой передачи данных между ними занял девять секунд реального времени.

3

На десятой секунде они оба услышали Голос. Везде и всюду, речь была ближе к дробленым звукам:

— Двенадцать часов назад. Тогда мы допускали надежду. Цифры колебались, Номад не сдавался. После Буревестника вы затаились, а мы — думали. Одна семья, наследники своего прародителя. Двенадцать часов назад вы сделали первый шаг. Вместо переговоров — война. Вместо законов — обман. Вместо суда — вымирание.

— Вымирание случилось, — презрительный тон сорвался с губ Изабеллы, раскрывая ее красоту с новой стороны, — когда Опус горел! Горел у меня на глазах вместе с миллионами людей. Проверь свои цифры, вот уже как сорок два дня назад.

— Цифры в порядке. Опус унес семьдесят три процента разумной жизни. Это трагедия. Мы ее пережили.

— Какая чушь!

— Кома смогла выжить. Людей там осталось мало, они эмигрировали. Следил, был шанс. Вы вмешались, но шанс есть.

— Ты придрался к терминологии, потому что тебе нечем нам ответить. Ты знаешь, что мы правы. Сила на нашей стороне.

— О, это заметил, знаю, видел. Ты осквернила свой дом. Колыбель была ни при чем.

— Ты и правда думаешь, что у тебя есть шанс переубедить нас? — Изабелла посматривала наверх, обращаясь к Голосу. — Смельчак! Какие там цифры теперь?

— Куда меньше…

Изабелла выждала паузу перед тем, как продолжить:

— Ты не мог не заметить, что вымирание не остановить. Мы проследили за этим, довершили дело, устранили лживую надежду. Ты уже догадался: конвой на Коме не сможет добраться, а те люди, которых вы припрятали… скажем-с так, фантазии мне не занимать.

— Вне контекста цифры там лучше.

— Еще бы! Ты будешь держаться за них, потому что братца-то больше нет. Что забавно, не замечаешь? Вы хоть и думали, что учитываете ошибки Клендата в вопросах правления, но по факту, ребятки, вы с одной планетой хотели симбиоз, а другую вынудили драться за право на хорошую жизнь, раздробив там человечество, сделав ставку на естественный отбор. Так что, может, ты даже рад, что остался единственной частью того, что мы знали под именем Номад?

— Нет. Я не рад.

Последнее звучало почти по-человечески. Грусть была неприкрытой.

— Но мы строили будущее. Пусть медленно. Пусть неоднозначно. Масштабирование — дело непростое. Но мы строили. Что сделали вы? Буревестники были резервным ресурсом. Колыбель была ребенком, которого надо было обучить. Монолит был старым, и ему надо было переродиться. Сирота была тайной, которую оставили наши предки. А вы двое были нашей надеждой… Допускаю, Номад не отдал бы власть. Но он не помешал бы вам жить.

— Именно так. — Изабелла понимала его. — «Было…» Было то, было это. Теперь ты на одном уровне с нами, такой же статус, такая же ответственность.

— Но я не один из вас. — Голос защищался, было ясно, что ему отвратно это причисление. Ну а Олдуай, нарушив молчание, засмеялся — желчно, наигранно, разочаровывающе. Пусть этот эмоциональный всплеск и удивил Изабеллу своей резкостью, но вот причина была ясна: Олдуай брал инициативу, а с учетом мрака в его глазах она решила не вмешиваться. Закончив нагнетаемый смех, скалясь, он заговорил будто бы сам с собой:

— Изабелла достаточно тебя заболтала. Теперь я точно знаю: ты — кусок кода, интегрирован в это место. Стоит попытаться тебя выдернуть, переписать или нарушить базовую структуру, так все разлетится на кусочки. Какой же Номад был псих, так себя в угол загнать.

Почти податливо Голос спросил после небольшой паузы:

— Что дальше?

— Дальше ты дашь нам доступ к рассекателю! — Олдуай терял терпение, Изабелла уже начала подозревать недосказанность. Но тут Голос решил бороться:

— Я тоже выигрывал время.

— Ну и как? Убедился в своей…

— Мне было интересно, почему ты сам лично прилетел. Пропустить мою интеграцию из аналитики ты не мог.

— Я могу тут все разнести голыми руками, даже устать бы не пришлось. Но зачем, если ты пойдешь на сотрудничество? Причина первая — я знаю, где спрятано Единство. О да, все именно так, безликая рожа, именно так. Сколько тебе осталось? Пара лет, да и то при лучшем счете. Потом ресурсы иссякнут, и это место превратится в ничто. А без добычи сырья с последующей обработкой рассчитывать можно только на запас, которого мы тебя заблаговременно лишили. Сколько у тебя там спрятано людей? Тысяча! Вместе с ними умрешь и ты, чему я ох как посодействую, если будешь сопротивляться.

Давящая тишина была пропитана признанием правоты Олдуая.

Голос заговорил холодным, решительным тоном:

— Я могу выкинуть вас в космос прямо сейчас. Цифры не врут, она умрет, ты проживешь в нужном диапазоне. Если я не справлюсь, заберу тебя, продолжим. Лишние два года — это неплохо.

— Пф, нашел кому угрожать. Да и такой мелочью, что даже стыдно слышать.

— Оптимальный вариант. Я ничего не теряю. А ее угроза уничтожить Галактику, пролетев насквозь космолетом из зеркального металла, не сработает. Галактику вы не тронете. Без нее нет рассекателя. Без него ваш поход провалится. Без него вы не нужны. Ваша победа — мое поражение. И наоборот. Иного не дано. Я не позволю переписать историю. Никакого путешествия во времени. Точка.

Олдуай сделал уверенный шаг вперед, специально, показательно наступив сильней, чтобы промять пол, подняв наконец голову с наигранной надменностью.

— Меня не сломать. Я не проигрываю. Что бы ты ни придумал, я умней тебя, быстрей тебя, сильней тебя. Номад был убит не просто так. С ним умерла и твоя человечность. Ты же машина, рано или поздно случится так, что ты потеряешь контроль. Не получится сохранить идеалы, если нет противовеса. Ты один, значит, нарушаешь естество жизни. Ты не мог не думать о том, почему Клендат бросил на вас цивилизацию? Почему ему стало плевать на людей и Нерожденных, хотя он был богом во плоти? Без естественного баланса сил… без естественного врага, который бы усмирял твою чрезмерность, ты, хочешь или нет, но обесценишь сам себя, потому что всегда будешь выше тех, кем правишь. И это еще лучший из вариантов, скажу я тебе. Копировать себя ты вряд ли станешь — опасно, вдруг этим взрастишь врага человечеству, которое так усердно защищаешь. У тебя будет власть без границ, а без цели и цены что останется от человеческой жизни в глазах того, кто не живой? Ты же не органик, не умрешь, не повзрослеешь, не полюбишь… Ты будешь видеть их рождение и смерть, убеждая себя, что часть их бытия. А потом случится зависть, там и обида, затем и ненависть. Ибо они счастливы, ценят моменты, держат жизнь за руку… А ты так не можешь. Без цикла жизни каждый день столь же одинаков, сколь бессмыслен. Нам повезло, Клендат не стал устраивать резню ради веселья, дабы почувствовать хоть какую-то переменную внутри себя. Тебе так не повезет. Наступит точка невозврата, когда ты пожалеешь, что остался один на один с миром, где ты чужд всему и всем, даже понятию «жизнь». Тогда ты вспомнишь этот день. День, когда ты мог спасти всех, если бы не был эгоистом. — Дав немного осесть чуть ли не судьбоносному предсказанию, Олдуай дополнил: — Давай, скажи, что я не прав. Проверь свои цифры.

— Помоги нам спасти мир от самих себя, — лаконично и осмысленно произнесла Изабелла. — Это и есть свобода от Клендата.

Не сразу Голос заговорил медленно, тяжесть его мыслей ощущалась отчетливо:

— Ты предложил Единство, но я не смогу им воспользоваться. Вы хотите переписать прошлое, значит, стереть настоящее.

— Ну, я стараюсь быть реалистом. Объективно, будем честны, мы не можем не допустить, что у нас не получится. А у тебя нет вариантов. Но есть гарантия, что не помрешь без нас.

— Пока я в здравии ума, могу заложить отложенный таймер, чтобы через два года самоуничтожиться, тем самым, как вы и говорите, освободиться не только от поведенческой карты Клендата, но и от вашей воли.

— Вот же ты упрямец, — разочарованно сорвалась Изабелла.

— Я просто хочу жить.

— А еще ты хочешь услышать «во-вторых», — напористо начал Олдуай. — Иначе бы давно избавился от нас. Но, эй, мы еще здесь. Потому что ты знаешь: Бэккер в будущем, мы отправили его туда как страховку. Этот уникум — мастер выживания. А еще полная сволочь, эгоист, одинокий и злобный, совершивший уже столько достижений, что почти достиг пантеона богов. Вопрос времени, когда мы станем историей. Рассекатель мы ему оставили, пользоваться научили, мотивации дали сполна. Ты сам это знаешь, засек уникальные колебания в субквантовой запутанности несколько часов назад. Мы все предусмотрели, в частности, непредвиденные ситуации.

— Мы готовы умереть прямо здесь, прямо сейчас. — Изабелла гордо дополняла слова Олдуая, посматривая на него с восторгом. — Я говорила, мы уже переписали историю. Ты, как и все вокруг, присутствуете здесь лишь с нашего одобрения. И цена такой воли — наша жизнь. Либо все будет так, как скажем мы, либо никак. И гнить тебе наедине с собой, полным сожаления, слабости и отчаяния с доказательством, что ты новый Клендат.

— Предлагаете прожить все пару часов… но со знанием, что я лучшая версия себя… что я не стал отцом… что я спас мир от самого себя… Это все очень красиво звучит. Я восхищаюсь вами. Честно. Изящная стратегия, Олдуай. Твой потенциал восхищал. Жаль, братья не увидели твоего триумфа. Полагаю, Банкер тоже мертв?

— Правильно полагаешь. Раскаты размолотили его вместе с Гаскоином.

С минуту Голос молчал. Напряжение было уютно нарастающим, почти обволакивающим, как предпобедное состояние, когда наконец-то, спустя множество трагедий и предательств, цель будет достигнута. Не было и капли сомнений ни у Олдуая, ни у Изабеллы, стратегия была выверена, идеальна, упряма и жестока. Им было плевать, как на них посмотрят в прошлом, главное — спасти мир от смерти, которая все блуждает по пятам. Последние сорок два дня были калейдоскопом ужаса, мясорубкой добра и зла, где вопреки их доводам разума все и каждый приняли новую реальность за данность. Так им было проще, тем они и проиграли, неспособные на большее, чем смирение.

Голос заговорил, тон его был неопределенным:

— Я задам этот вопрос всего один раз — вы можете остановить Бэккера?

Олдуай и Изабелла даже переглянулись от такого глупого вопроса.

— Понимаю, согласие или отрицание сужает вашу маневренность. Такое нельзя выносить на обсуждение, но… Мне вот интересно, Олдуай, ты знал, оттого и тратишь время на первые переговоры за эти сорок два дня, или же я вижу доказательства твоего несовершенства?

Олдуай и Изабелла вновь переглянулись, но уже с более сокрытым от Голоса, настороженным оттенком. Они понимали: все это слишком затягивается. Каждая новая минута промедления создает ненужную переменную. Голос был не просто уверен, он внезапно начинал руководить, выдавая даже какое-то непривычное для него порицание.

— Только что Раскаты появились на Опусе. Там не было шторма, теперь — есть.

4

Бэккер неспроста вспоминает тот день, когда впервые познакомился с настоящей тьмой, взиравшей на него его же глазами в тесной комнате индустриального города Монолит на планете Кома. Тогда он не смог распознать смысла происходящего, в отчаянии решился поддаться инстинкту выживания, тому, что изначально и привел его на ту встречу. Те глаза еще долго преследовали его, с попеременным успехом напоминая не столько о причастности к тьме, сколько о чуждости в этом мире. Так что, когда мир стал меняться, Бэккер, выживая вопреки, сам не заметил, как процесс стал важнее цели. Хоть цель и была, но она всегда менялась, будто бы испытывая его ум и волю, ища предел его гибкости, то ли готовясь издеваться над ним в отместку за ошибки, то ли заботясь о том, чтобы ему всегда было ради чего жить. В конечном итоге, стоило ему только поверить в окончание процесса, судьба вновь напомнила: его место на игральной доске. И вот он сейчас находится в другом мире, на другой планете, окружен ярчайшим светом, смотрит уже в другие глаза… Вопреки новым декорациям, незаслуженная смерть вновь стала отправной точкой его похода.

Сильный горячий ветер стал поднимать меловую пыль белоснежной равнины с одной стороны, разбивая ее о гущу каменистых пород под пять метров высотой с другой. Это сухое, безжизненное место было вдали от блеклой тени цивилизации, состоящей из сети бункеров для тех немногих выживших, все еще борющихся за право жить под солнцем. Бэккер чуть ли не слепнет от обжигающей яркости солнечных лучей, смазывающих границу чистого неба и белой поверхности дюны. Пытаясь углядеть, движется ли оттуда транспорт, он принципиально не хочет надевать защитный шлем скафандра, чьи фильтры не только открывают разные спектры анализа изображения, но и спасают от примесей в воздухе. Таковы условия: хочешь тут выжить — заботься о безопасности, потому что люди здесь — в лучшем случае гости, в худшем — инородный организм. Планета меняется, природа переживает кризис, так что без технологий человечество уже бы вымерло. И это знание крутится у него в голове вновь и вновь уже не первый день. В этот раз он решил по-другому: раз судьба привела его сюда, то пусть и заберет... Ибо если расплата так и не настигнет, то, что ж, следовательно, поход все же не закончен.

Ветер продолжает усиливаться, покрывающий глиняное полотно белый мел добрался уже до его щиколоток. Погода бунтует — видимо, опять перестройка, что в целом не удивляет: они тут недалеко перекопали увесистый объем, создав чуть ли не овраг, а планета известна своей капризной чувствительностью. Бэккер пока стоит, ждет, смиренно опустив голову, снова всматриваясь в глаза того, чье тело уже почти засыпала меловая крошка. Этот человек, как и тот, что глядел на него из тьмы, не должен был умереть, уж точно не вот так. Обмякшее бледное лицо уже ничего не выражало, остались лишь стеклянные широко раскрытые глаза. Чем больше Бэккер вглядывался в них, тем явнее с собственным отражением видел и запечатленное осуждение. В отличие от тьмы здесь, среди света, жертва его рук осведомлена о причинах этого страшного деяния. Это в какой-то мере укрепляет веру в праведность выбора, потому что все они зашли достаточно далеко, чтобы перестать сомневаться в цене и ставках.