Счастливый билет

– Пошли, – сказал хряк, толкнув щуплого в плечо. – Бывай, Сема. Не болей!

Отошли не спеша, сплюнув сквозь зубы густым харчком, и скрылись за углом гаража, оставив запах Святого Георгия и подвальной качалки. Родион слушал, как затихают их шаги, капли с крыши бьют по железу, в груди медленно отпускает.

Семочка сидел у стены и не двигался. Из разбитого носа текла струйка, смешиваясь с грязью на асфальте. Родион подошёл, опустился на корточки.

– Сема, – позвал он. – Ты как сам?

Семочка поднял голову: один глаз заплыл, второй едва фокусировался, но нашел Родиона. Сема попытался улыбнуться, и разбитая губа треснула еще сильнее, выступила свежая кровь.

– Ро-о-одя, – выдохнул он, слово вышло с присвистом. – Ты че... ты че здесь?

– Не разговаривай, – сказал Родион, хватая его за руку. – Вставай, пошли.

Родион без труда поднял его на ноги, обхватив за талию. Под пальцами – острая лопатка, рёбра, проступавшие сквозь тонкую ткань футболки. Семочка пошатнулся, ухватился за плечо Родиона, пальцы впились в куртку с такой силой, что тот поморщился.

– Сам, – прохрепел Семочка. – Дойду.

Пошли. Ноги Родиона болели после бега, дыхание сбивалось, но он тащил Семочку вверх по улице, мимо тех же гаражей. Семочка хромал, наступая на левую ногу с осторожностью, и каждый шаг сопровождался тихим шипением сквозь сжатые зубы.

Общага показалась из-за поворота – серая, пятиэтажная коробка с осыпающейся штукатуркой, с клумбой, на которой вместо цветов росла полынь. Родион толкнул тяжёлую металлическую дверь, протяжный скрип разбудил эхо в коридоре.

Внутри пахло варёной капустой. На первом этаже, у вахты, сидела тётя Зина в очках и сборником судоку, – и равнодушно скользнула по ним взглядом: видела в этой общаге всё, и ничто её уже не удивляло.

– Родя, – бросила она, – чего это твоего друга так приплюсовали?

– Упал он, – соврал Родион, не останавливаясь.

– Ну-ну, – сказала тётя Зина и снова уткнулась судоку.

Второй этаж. Коридор длинный, с одной лампочкой на тридцать метров. Дверь комнаты не поддалась, замок заклинило. Родя дёрнул сильнее, дверь распахнулась, ударившись о стену с глухим стуком.

В комнате было тесно: две койки по углам, стол, заваленный книгами, шкаф. В углу старый холодильник гудел, как пьяный шмель. Родион уложил Семочку на свою койку, ближе к окну, тот упал на подушку, закрыл глаза и задышал часто, с присвистом.

– Лежи, – сказал Родион. – Ща.

Он скинул куртку, повесил на спинку стула, стараясь не смотреть на рукав с тёмными пятнами. Достал аптечку из шкафчика: бинты, перекись, вата, зелёнка. Всё старое, купленное ещё в прошлом году, когда он поранил руку на кухне.

Присел на корточки перед койкой, начал обрабатывать лицо Семочки. Перекись шипела на рассечённой брови, Семочка вздрагивал, но глаз не открывал.

– Аск! – зашипел Сема.

– Тихо, – сказал Родион. – Потерпи.

Он промокал ватой кровь. Пальцы дрожали, остановить это он не мог. Дрожь шла откуда-то изнутри, от позвоночника, переходила в руки, они становились непослушными, вата выскальзывала из пальцев.

– Родя, – прохрипел Семочка, не открывая глаз. – Хреновый из тебя доктор.

Родион поднял глаза, встретился взглядом с открытым глазом Семочки. Боли в нём не было – просто усталость, делавшая взгляд ясным, несмотря на заплывший глаз.

Родион молчал. Взял чистый кусок ваты, начал промокать Семочке губу, но пальцы снова дрогнули, вата упала на пол.

– Родя, – сказал Семочка и медленно, с трудом приподнялся на локте, чтобы видеть его лицо. – Ты… ты чего? Ты какой-то…странный.

Родион молча взял бинт, начал перевязывать голову Семочке, затягивая узлы крепко. За окном, над крышами общаги, начал накрапывать новый дождь – мелкий, противный, стучал в стекло, разбивался на тысячи крошечных капель.

Глава 4. Ты теперь моя игрушка

Родион затянул последний узел, откинулся на пятки. Семочка лежал с закрытыми глазами, левая бровь стянута пластырем, под глазом набухал сизый кровоподтёк, но дыхание выровнялось, стало глубже, и Родион решил, что тот не умрёт по крайней мере сегодня. Пальцы перестали дрожать, когда он убирал аптечку.

Телефон завибрировал в кармане джинсов. Родион вытер руки о штанину, достал экран. Высветилось одно слово: «Мама». Он открыл сообщение:

«Сынок, мы с Дуней едем к тебе. У нас радость: Дуня выходит замуж за Лужина, он депутат, очень уважаемый человек. Будем через два дня. Подстригись. Целую».

Он читал и не мог понять смысла. Буквы складывались в слова, слова в предложения, а внутри головы было пусто. Перечитал ещё раз. «Пётр Петрович Лужин». Вспомнил эту фамилию из новостей. Она красовалась на билбордах, на агитационных листовках, расклеенных по городу перед выборами в заксобрание. Лицо круглое, с двойным подбородком и маленькими глазками, деланно серьёзными на глянце плаката.

Он сунул телефон обратно в карман, сел на пол, прислонившись спиной к ножке койки. Пол под ним холодный, линолеум с волнами, каждая отдавалась через тонкую ткань джинсов. В груди закипало: он попытался представить Дуню рядом с этим человеком, и не смог. Попытался представить мать, которая пишет «уважаемый человек» и не замечает, что у него глаза как две изюмины, и получилсь, потому что мать всегда так писала: сначала о том, что кто-то «уважаемый», потом – что надо подстричься.

– Ты чего затих? – подал голос Семочка. Он приоткрыл здоровый глаз, взгляд метнулся на Родиона сверху вниз. – Кто там?

– Мать пишет, – сказал Родион, глядя в стену, где обои пузырились у батареи. – Говорит, сестра замуж выходит.

– Замуж? – Семочка попытался усмехнуться, скривился от боли. – Поздравляю. За кого?

– За депутата, – выдавил Родион. – Лужина.

– Пётр Лужин? – Семочка приподнялся на локте. – Это тот, который по телеку обещает построить мост через Суру и всё никак не построит?

– Не знаю, что он там обещает, – ответил Родион. – Я его никогда не видел. Но мать говорит, уважаемый человек.

Семочка хмыкнул, хмыканье перешло в кашель, он сплюнул в мятую газету, в которую Родион вчера чистил астраханскую воблу.

– Ну, бывает, чо, – сказал Семочка, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Моя бывшая тоже вышла за уважаемого. Он потом пропил её стиральную машинку.

Сидели молча. Родион на полу, прислонившись спиной к койке, Семочка на самой койке. Гул холодильника заполнял комнату, смешиваясь с шумом дождя, который то начинался, то затихал.

В коридоре кто-то громко, с хлюпаньем прошлёпал шлёпанцами, будто подошвы были мокрые и липли к полу. Шаги остановились, раздался женский, хриплый голос с резкими интонациями, режущими слух.

– Он опять свалил, да, – голосила девица, рассчитывая на аудиторию слушателей всего блока. – С ноутом! Сказал, на двадцать минут, а уже час! Я ему говорила, идиот, что если ты работу нормальную не найдешь, то пусть другую дуру ищет! Это вообще, нормально, да? Я чо, одна должна его тащить? Я ему чо – мамка?

Девица замолчала – видимо, слушала кого-то на том конце вызова. Потом затянулась сигаретой: вдох, пауза, выдох с шипением, будто воздух выходил через сжатые зубы.

– Да задолбалась повторять, – продолжала она, выдыхая дым, – раз такой хитросделанный, чеши работать, а он в доту рубится! Я сама работаю, ещё и его кормлю, а он…

– …поехал на этой доте, прикинь, да? Спрашиваю: по деньгам чо? Жрать чо будем? А он мне: «Юль, за киберспортом будущее». Ушлепок! Будущее! Да у него будущее – это очередь в наркологию, вот всё его будущее. Я в том месяце нашла у него в телефоне переписку с каким-то Диманом – они там сборку на танк три часа обсуждали. Три часа! Я бы за три часа борщ сто раз сварила и полы во всей общаге помыла. А он мне: «Юль, ты не шаришь, это сохранёнки на будущее». Сохранёнки у него, ага. У меня тоже сохранёнка есть – пачка пельменей, которую вся общага год как уже жрать боится!

Шлёпанцы снова прошлёпали – на этот раз в другую сторону, к окну в конце коридора, где стояла пепельница из банки Нескафе. Потом шаги затихли, хлопнула дверь комнаты.

Семочка приоткрыл здоровый глаз, взгляд упал на Родиона.

– Кто это? – спросил он шёпотом.

– Соседи, – ответил Родион, не поднимая головы. – Семейная комната. Напротив. Парень постоянно уходит с ноутом, а она ругается.

Через щель в двери с потрескавшейся краской просачивался свет из коридора. И вдруг шаги – на этот раз мужские, тяжёлые, уверенные, топавшие по коридору так, будто человек шёл а каждым шагом давил разбегавшихся по линолеуму тараканов. Шаги остановились прямо напротив их двери.

Родион поднял голову и услышал, как дёрнули ручку соседней комнаты – раз, второй.

– Открой! Я знаю, ты дома! – рявкнул вернувшийся дотер.

– А ты что, ключи потерял? В сохраненках поищи! – истерично завопила девица.

– Дверь открой, овца, – повторил дотер, и его терпение, прям как хилла в игре, подходило к концу.

Удар. Тяжёлый, глухой – кулак встретился с деревом. Потом ещё один, и ещё, и в промежутках голос девицы:

– Я ща ментов вызову!

– Давай! Мусорнись, сука! – Дотер продолжил долбиться в дверь, на этот раз ногой в шлепанце, который периодически слетал. Дотер надевал его и снова долбился в фанеру.

Родион медленно поднялся. Ноги затекли, в коленях хрустнуло, когда он выпрямился. Семочка вытянул шею от любопытства, когда шлепанец в очередной раз слетел с ноги дотера, и он наклонился поднять его, демонстрируя копилку на зднице из-под съехавших шорт болельщика Валенсии.

– Чо там? – спросил он тихо.

– Ща гляну, – ответил Родион без интереса.

Он подошёл к двери, приоткрыл шире. Свет в коридоре падал на мужскую фигуру перед соседней дверью. Парень невысокий, коренастый, в спортивных шортах без майки и с самопальными партаками занёс кулак на дверью, в которой уже наметилась вмятина.

Удар, еще удар и дверь сдалась. Раздался не громкий, но отчётливый треск ломающегося сухого дерева.

– Слышь, ты! – закричала девица из-за двери. – Грабли прибрал, я щас тя перцем подушу!

– Ногти не обламай! – ответил парень и ударил снова. На этот раз кулак пробил фанеру насквозь: пальцы исчезли в отверстии, оставив рваные края с зазубринами. Он дёрнул рукой, раздирая отверстие до самого замка, просунул ладонь внутрь, нашаривая защёлку.

– Родя, – раздалось из комнаты. Голос Семочки звучал сдавленно, будто он сам не верил тому, что видел. – Он что, рукой дверь проломил?