Сталинисты в Америке. Стратегия силовых действий

Правая кампания против Договора о Панамском канале в 1977 году породила от семи до девяти миллионов единиц прямой почты и подготовила почву для успешного консервативного вызова либеральным представителям на выборах 1978 года. Как и борьба вокруг пикетирования на строительных площадках, она также дала повод для кричащих обращений и способствовала процессу мобилизации низовых сетей, таких как многие фундаменталистские церкви. «Я пишу вам как личный посланник Бога, – объявил преподобный Билли Джеймс Харгис в призыве о пожертвованиях. – Он показал мне способ создать христианскую линию обороны в Америке». Национальный консервативный политический комитет действий спросил: «Что дальше в повестке либералов? Отдадим ли мы Аляску обратно России и ещё и заплатим им за это?»

Дело было не только в том, что правые подняли технологию прямой почты на новый уровень. Они также разработали новое послание. В годы Эйзенхауэра правые в целом были защитниками американского статус-кво, готовыми навесить ярлык коммуниста на любого, кто ставил под сомнение политику правительства. После избрания Кеннеди они превратились из самых горячих сторонников в самых больших критиков не только конкретной политики правительства, но и всей концепции активного правительства как такового. Именно здесь они нашли массовую народную поддержку. И наоборот, либералы сместились из аутсайдеров в главных защитников правительства – изменение, которое окажется для них роковым.

История: либералы теряют позиции

С избранием Линдона Джонсона в 1964 году либерализм, казалось, восторжествовал. Экономика росла. Всё больше американцев верили, что нужно что-то сделать, чтобы включить «Другую Америку» бедных и обездоленных групп в растущий пирог. А Движение за гражданские права заявляло о моральном лидерстве нации своим призывом «осуществить обещание демократии».

Отчасти из целесообразности, отчасти из убеждения администрация Джонсона отреагировала на общественные настроения. Провозглашение президентом «мы победим» символизировало новую повестку дня жизненно важных изменений, которые включали десегрегацию в общественных местах, защиту избирательных прав, защиту прав потребителей, программы борьбы с бедностью, жилищные усилия, расширенную образовательную поддержку и многие другие инициативы. Программа социальных изменений Великого общества часто увязала в административных бюрократических проволочках и выглядела бюрократической по замыслу. Более того, уровни её финансирования часто были скудными и ещё больше подорваны эскалацией войны во Вьетнаме. А такие программы, как Война с бедностью, первоначально задуманные с высоким уровнем участия – «максимально возможного участия» бедных, – не имели независимо организованной гражданской базы, которая могла бы привлечь их к ответственности. Но при всех своих слабостях Великое общество также иллюстрировало многое из лучшего в либеральной политике. Его цели не были проблемой, даже если его методы не дотягивали.

Среди основных слабостей было то, что программы Великого общества и значительная часть мейнстримного либерализма в целом стали опасно оторваны от настроений Средней Америки. Эти настроения включали растущий гнев по поводу происходящих экономических, культурных и политических изменений, за которые средним американцам часто приходилось платить.

В конце 1940‐х годов 70 процентов всех американских семей могли рассчитывать на собственные дома. В 1960‐х годах инфляция начала разрушать эти мечты – к концу десятилетия только 30 процентов населения могли позволить себе новые дома. Ценности и институты, такие как церковь и синагога, семья, соседство и страна, придавали смысл и стабильность жизни, полной жертв и тяжёлого труда. Но они были поставлены под сомнение и даже высмеяны внезапно вошедшими в моду экспертами, которые объявили, что «Бог мёртв» и «все ценности относительны». Демонстранты сжигали флаг. Некоторые клеймили всех, кто «старше 30».

В этой обстановке растущее число граждан обвиняло «либеральных элитистов». Либерализм – это богатая, сложная традиция, содержащая как демократические, так и технократически-элитистские течения. Но некоторые элементы внутри либеральной традиции действительно заслуживали общественного скептицизма. С 1930‐х годов многие из тех, кто строил государство всеобщего благосостояния, руководствовались философией, согласно которой научные знания, экспертиза и бюрократическая власть в руках просвещённой элиты – лучший способ управления. Философия, согласно которой смысл правительства заключался в том, чтобы действовать «от имени» народа. «Писатель верит, – говорил Турман Арнольд, глава антимонопольного отдела правительства в 1930‐х годах, – что фанатичные противостояния между противоборствующими политическими принципами могут исчезнуть, и к власти может прийти компетентный, практичный и оппортунистический правящий класс». В 1950‐х годах либеральные социальные учёные, такие как Бернард Берельсон, превозносили относительную невовлечённость большинства людей в общественную жизнь как источник порядка и стабильности. К администрации Джонсона идея «компетентного правящего класса» прочно укоренилась. В программах от здравоохранения до энергетики и образования обычные граждане должны были быть получателями, а не участниками. Когда Джонсон заявил перед Конгрессом «мы победим», его советники по внешней политике уже планировали крупную эскалацию войны во Вьетнаме – и обсуждали, как скрыть такие планы от общественности.

Социальные перемены шестидесятых добавили бремени либерализму. В условиях растущего экономического пирога белые из Средней Америки могли с симпатией смотреть на борьбу и требования чёрного андеркласса. Но налоги на Великое общество тяжелее всего легли на налогоплательщиков со средним доходом. К концу десятилетия пирог перестал расти, и экономические тревоги слились с сопротивлением белых федеральным инициативам, таким как принудительный школьный автобусный транспорт.

Либералы, чувствительные к положению бедных и меньшинств, порой производили впечатление нечувствительности к вкладу литовцев, итальянцев, поляков, ирландцев и других. «Какого чёрта означает „белый“?» – спросил один этнический мужчина, протестовавший против того, что правительство в своей статистике объединяет всех «европейского происхождения». «Они заставляли нас рыть туннели, – объяснял один итальянец в Бруклине. – Когда земля обваливалась, всегда умирал кто-то из итальянцев. Никто из значимых! Мы были рабами».

Выборы в США (1980 год)

Консервативные стратеги искусно использовали такие настроения. По словам автора Кевина Филлипса, «Демократическая партия пала жертвой идеологического импульса либерализма, который увёл её от программ налогообложения немногих на благо многих (Новый курс) к программам налогообложения многих на благо немногих (Великое общество)». Он утверждал, что «великий политический переворот 1960‐х годов» станет «популистским бунтом американских масс… против кастовой политики и налогообложения мандаринов истеблишментного либерализма».

В 1968 году Джордж Уоллес действовал на основе этого анализа. Уоллес, губернатор Алабамы, привлёк к себе внимание и стал героем для многих белых южан, попытавшись в 1963 году заблокировать зачисление чернокожих в Университет Алабамы. После того как Уоллес сильно выступил на демократических праймериз 1964 года в северных штатах, таких как Висконсин, Индиана и Мэриленд, его организаторы подготовились к кампании 1968 года. Они сформировали свою собственную партию под названием Американская независимая партия.

В то время как экстремистские группы, такие как Ку-клукс-клан, Общество Джона Бёрча и «Минитмены», играли заметную роль на местном уровне, Уоллес изображал себя популистом, который поддерживал профсоюзы и общественные работы в Алабаме. Его аудиторией, как он утверждал, был «средний человек на улице, этот человек на текстильной фабрике, этот человек на сталелитейном заводе, этот парикмахер, косметолог, полицейский на посту». И его главным посланием была ярость: против элитных интеллектуалов, высокомерных чиновников, неблагодарных студентов, тех, кто не поддерживал парней во Вьетнаме. Уоллес обрушивался на «слишком образованных, обитателей башен из слоновой кости с остроконечными головами, которые смотрят на нас свысока». В случае избрания он обещал вызвать бюрократов и «забрать их портфели и выбросить их в реку Потомак». К концу сентября поддержка Уоллеса достигла ошеломляющих 38 процентов на Юге по сравнению с 31 процентом у Никсона и 24 процентами у Хьюберта Хамфри. В общенациональном масштабе его поддержка составляла 21 процент, что грозило ввергнуть выборы в хаос. Кампания Уоллеса послала сигнал: среди американцев синих и белых воротничков происходят массовые сдвиги в настроениях. Правые организаторы приняли это к сведению. Во многих отношениях политические гонки были лишь верхушкой айсберга для зарождающегося движения Новых Правых.

Другим аспектом упадка традиционного либерализма был выход на политическую сцену нового поколения, для которого ФДР и Новый курс были уже древней историей. Поколение беби-бума – дети, родившиеся в аномально больших количествах после Второй мировой войны, – выросло в период либерального политического доминирования. Вьетнам настроил их против холодной войны во внешней политике, ассоциируемой как с Линдоном Джонсоном, так и с Ричардом Никсоном. Они не доверяли большим правительствам и любым крупным бюрократиям. Для большинства этого поколения середина и конец 1970‐х годов были периодом уникальных экономических разочарований. Чтобы поддерживать достойный уровень жизни, всё большему числу молодых семей приходилось работать обоим родителям. Хотя таким образом они могли удерживать голову над водой в растущей волне инфляционных счетов, они часто платили высокую цену как родители и в качестве своей жизни. Впервые возникло растущее чувство, что это новое поколение не преуспеет лучше своих родителей. Это подпитывало тоску по захватывающему ощущению новых возможностей и направления. Они повернулись к новому лицу, кандидату, который обещал подход аутсайдера, а не политику как обычно.

Джимми Картер в своей президентской кампании выдвигал популистские темы с прогрессивной точки зрения. Оказавшись в должности, новый президент отреагировал на вопросы, исходившие от соседских, потребительских и других прогрессивных низовых групп. Например, Картер поддержал такие инициативы, как Закон о раскрытии информации об ипотечном кредитовании, благодаря которому соседства могли выяснить структуру банковского кредитования в своих районах. Он поддержал Агентство по защите прав потребителей, давнюю цель активистов-потребителей. Он назначил монсеньора Джино Барони, Сэма Брауна, Мардж Табанкин, Майкла Пертшука, Элеонору Холмс Нортон и многих других гражданских адвокатов в администрацию.

Но администрация Картера также отражала либеральное представление о правительстве, действующем для народа, а не вовлекающем его в принятие решений. Налоговая ставка на корпорации резко упала, в то время как налоговое бремя среднего класса возросло. Комиссия Картера по Национальной повестке на восьмидесятые годы спокойно предвидела отказ от целых регионов. Она заявила, что якобы «неизбежные… технологические, экономические, социальные и демографические тенденции» ведут к «постиндустриальному обществу, в котором Бостон, Кливленд и Детройт стоят как моментальные снимки „кирпича и раствора“ ушедшей эпохи». Алан Гринспен, бывший глава Совета экономических консультантов при президенте Форде, не видел «существенной разницы» в экономических подходах двух администраций.

Но если «не было разницы» для наблюдателей на вершинах экономической власти, занимающих высшие государственные посты, то внизу разница была огромной. Для владелицы малого бизнеса, обнаружившей, что она платит больше налогов, чем гигантские нефтяные компании, а процентные ставки, выплачиваемые гигантским банкам, угрожают её хрупкой независимости, эти дебаты были далеко не академическими. Для уволенного сталевара, который обнаружил, что его сталелитейная компания использовала свою прибыль на покупку цирка вместо инвестиций в модернизацию, проблема казалась не столько «неизбежными тенденциями», сколько обычной жадностью.

«У нас по воскресеньям утром были булочки, пончики, яйца, сосиски и большая кастрюля кофе, – объясняла одна домохозяйка из Бостона. – Мы больше не можем себе этого позволить. То, на что мы надеялись, превратилось во что-то другое. Как будто красоту вынули из жизни. Как будто всё на неправильной скорости».

Либерализм, некогда руководящая моральная философия Америки, стал ассоциироваться с отношением «делай что хочешь», которое, как считалось, подрывает моральные устои общества. «Фокус на себе зашёл слишком далеко», – сказала Хейзел Харалсон Реддинг репортёру New York Times Джону Херберсу на его 35‐й встрече выпускников средней школы в Браунсвилле, Теннесси. «Люби себя, понимай себя, убедись в своём собственном счастье и „как быть номером один“ – всё это ведёт к эгоцентричному обществу, которое теряет всякое сострадание и понимание других». Похожим образом правительство и политика в целом воспринимались как всё более далёкие от ценностей и досягаемости обычных граждан. «Нет никакой подотчётности, – сокрушалась одна женщина в Оттумве, Айова. – Нет никакого способа до них достучаться. Что мы можем сделать?» Даже те, кто осознавал критическую важность многих государственных программ, утверждали, что правительство слишком часто пренебрегало гражданской инициативой и независимостью. Карл Холман из Национальной городской коалиции утверждал, что чёрные американцы «не могут позволить себе откинуться и ждать правительства. Большая часть нашей помощи должна исходить из нашего собственного сообщества – церквей, клубов, братств, женских клубов, братских орденов и профессиональных организаций».

Таким образом, десятилетие или более масштабных, иногда жестоких перемен оставили страну дрейфующей и ищущей иные подходы. Но настроения были далеки от простого консерватизма. Согласно опросам Гэллапа и Харриса, к концу 1970‐х годов предрассудки против чернокожих, женщин и таких групп, как армяне, уменьшались. Люди выступали за большее внимание к ценностям семьи и религии – но также подавляющее большинство считало, что «меньше внимания следует уделять деньгам».