Игры разума

Она натянуто улыбнулась и поцеловала дочку в макушку.

— Давай потом повесим на холодильник.

Алиса кивнула, но её лицо осталось мертвенно-серьёзным. Она молча забрала блокнот и спрятала его. Папе показывать не стала.

Елена проводила дочку взглядом. Посмотрела на её маленькие руки, крепко сжимающие блокнот, точно щит. И в этот момент её саму обдал резкий, леденящий холод. Это был не обычный сквозняк. Хлестнуло так, словно в тёплой комнате внезапно распахнулась дверь, ведущая в глухую полярную зиму.

Елена мысленно захлопнула эту дверь. Заставила себя улыбнуться.

— Ну что, кто хочет на пляж?

Дети закричали. Марк послушно кивнул и встал. Елена принялась убирать посуду. Она упрямо не оборачивалась в сторону Алисы. И на её рисунок больше не смотрела. Запретила себе.

После завтрака Елена вышла прогуляться. Ей нужно было просто пройтись по курорту. Просто посмотреть по сторонам. Чтобы успокоиться.

Перила виллы сияли белизной. Елена провела по ним пальцем. Пыли не было. Ни единой песчинки. И это при том, что с океана дул открытый, сильный ветер. Ветер есть а пыли нет. Остров притворялся живым, но оставался стерильным.

У пышных кустов гибискуса не было пчёл. Ни одной бабочки. Никаких мошек. Елена простояла там минут пять, заворожённо глядя на бутоны. Ни одно насекомое так и не подлетело. Яркие цветы пахли сладко. Густо. Сильно до лёгкого головокружения. Но на этот аромат никто не летел. Сами запахи казались искусственными, словно цветы благоухали строго по инструкции.

Она вспомнила, что оставила шарф на скамейке у гибискуса, и вернулась.

Садовник больше не ворчал на цветы. Он стоял лицом к стене, сложив руки перед собой, и улыбался. Не кому-то. Стене.

— Простите, — сказала Елена. — Я оставила шарф…

Садовник не обернулся. Только губы его двинулись — тем же голосом, что минуту назад, с той же интонацией, слово в слово:

— Цветы тут избалованные. Не хотят работать.

Елена замерла. Минуту назад он говорил это иначе — с досадой, вытирая лоб, живой. Сейчас фраза вышла ровной, гладкой, как запись, пущенная по кругу.

Она взяла шарф. Ушла. Не обернулась. И всю дорогу до виллы говорила себе: жара. Устала. Показалось.

Вечером, когда дети уснули, Елена вышла на террасу. Марк уже был там — сидел с двумя кружками. Протянул ей одну, не спрашивая: какао. С маршмеллоу. Как она любила.

— Ты помнишь? — спросила она.

— Я всё помню, — сказал он. — Даже то, как ты уронила свой скетчбук в воду.

Елена засмеялась. Это было на пароме, двенадцать лет назад, когда они ещё были никем друг для друга. Она рисовала чаек, паром качнуло, скетчбук улетел за борт — и Марк, которого она видела второй раз в жизни, не думая, прыгнул следом. Вынырнул мокрый, злой, с разбухшим скетчбуком над головой, как с трофеем, и сказал: «Чайки целы. Художница может плакать».

— Ты тогда не боялся воды, — тихо сказала Елена.

Марк помолчал. Океан внизу дышал — тёмный, ровный.

— Тогда не боялся, — сказал он наконец. И добавил так тихо, что Елена почти не расслышала: — А теперь боюсь.

Она не стала спрашивать. Не стала говорить «расскажи». Просто положила голову ему на плечо. И они сидели так какое-то время — двое на террасе идеального острова, слушая, как дышит океан. И казалось: если сидеть так достаточно долго, океан выдохнет всё, что накопил внутри.

Казалось.

Глава 7

День 4. МАРК

Марк сидел в гостиной. Телефон застыл у уха - шёл обычный рабочий звонок. Из динамика доносилась чужая речь о цифрах, дедлайнах и далёком понедельнике. Он послушно кивал в такт этой невидимой пунктуации: «Да. Хорошо. Понял». Но его мысли текли мимо - к воде. К той лазурной глади, что лежала за панорамным окном. Голубая. Безучастная. Терпеливая, словно умеющая ждать.

И тогда он услышал.

Из ванной донёсся крик. Алиса. Истошный, рваный, уходящий под воду. Бульканье. Плеск. Звук хлынувшей волны. Она тонет. Она зовёт его. Она захлёбывается.

Марк бросил телефон. Экран ударился о столешницу - тонкая трещина побежала по стеклу. Не важно. Ничего не имело значения, кроме этого крика, этого бульканья, этой воды.

Он бежал. Ноги словно вязли в ковре, как в зыбучем песке. Коридор растянулся, дверь отодвигалась, словно насмехаясь над ним. В голове стучала одна мысль - чистая, как лезвие, острая до боли: «Не успею. Как тогда. Не успею. Не успею».

Дверь. Ручка. Рывок.

Алиса сидела на полу. Рисовала. Сухая. Спокойная. Карандаш зажат в кулачке, блокнот на коленях — там распускались небрежные цветы. Она подняла глаза. Большие. Серьёзные. Без тени испуга.

— Папа, ты чего?

Марк стоял в дверях, вцепившись в косяк. Дышал судорожно, рвано, как вынырнувший из глубины. Воздух входил в горло, но не добирался до лёгких, застревая где-то внутри, в том тесном месте, где живёт страх.

— Ничего, — выдавил он. Голос был чужой, словно не его. — Показалось.

Вышел. Закрыл дверь. Прислонился спиной к стене. В коридоре - тишина, только из-за двери едва слышный шорох: карандаш по бумаге. Алиса рисует. Живая. Сухая. Живая.

Марк закрыл глаза. По щеке скатилась одинокая капля. Не слеза. Пот. Просто пот.

И в голове - голос. Тихий. Нежный. Почти ласковый, как рука на плече перед падением:

«В следующий раз ты не успеешь».