"Ростов Великий: хроника Яросса Вандала".

Ярослав посмотрел на неё. В её глазах не было ни упрёка, ни похвалы — только понимание того, как тяжело даётся эта твёрдость.

— Если это не купец, — тихо сказал он, — значит, враг ближе, чем мы думали. Кто-то хочет не просто сорвать стройку. Кто-то хочет сломать нас изнутри.

Васька, который всё это время сидел на краю телеги, будто оценивая происходящее, спрыгнул на снег, подошёл к мешку с хлебом, понюхал и фыркнул так, словно хотел сказать: "Это не еда. Это ловушка". Потом он сел и уставился на купца не мигая.

Боярин, появившийся из-за угла, слушал всё это, скрестив руки. Когда Ярослав закончил отдавать распоряжения, боярин шагнул ближе.

— Ты не казнил его, — произнёс он, будто констатировал факт, а не выносил приговор. — Но люди запомнят, что здесь можно убивать без ответа.

Ярослав повернулся к нему:

— Люди запомнят, что здесь ищут правду. А не просто рубят головы. Если ты хочешь помочь — пошли своих людей по другим дорогам. Пусть узнают, кто ещё покупал хлеб у этого перекупщика.

Боярин прищурился, будто хотел возразить, но потом просто коротко кивнул:

— Сделаю.

Когда он ушёл, на площадке стало чуть тише. Не спокойно — но уже не панически. Работа шла, но теперь она шла с оглядкой, с памятью о тех троих.

Маруся подошла к Миле, протянула ей чистую тряпицу:

— Протри руки. Холод не прощает грязи.

Мила кивнула, взяла тряпицу, но не стала вытирать сразу. Она посмотрела на снег, на плащи, накрывающие тела, на рабочих, которые теперь проверяли каждый кусок, прежде чем поднести к лицу.

— Мы должны поставить дозор у складов, — сказала она Ярославу. — И назначить тех, кто будет пробовать еду первым. Не как жертву. Как защиту.

Ярослав снова кивнул. В этом кивке было не согласие с радостью, а принятие тяжёлой необходимости.

— Так и сделаем. Пусть крепость строится не только стенами. Пусть она строится осторожностью.

Солнце село рано, как будто не хотело видеть, что происходит на стройке. Тени стали длиннее, холод — острее. Но люди не расходились. Они стояли группами, перешёптывались, передавали друг другу правду: хлеб был отравлен, виновного ищут, и пока его не найдут, никто не будет есть без проверки.

Васька подошёл к Ярославу, потерся боком о его сапог, будто говоря: "Я здесь. Я слышу шаги". Ярослав опустил руку и на мгновение коснулся тёплой шерсти. Это прикосновение было маленьким, но настоящим.

В эту ночь город не спал. Он стоял на страже. И каждый понимал: враг уже сделал свой ход. Теперь очередь за ними.

Холод сегодня был злым, будто сам мир решил проверить, сколько люди могут вытерпеть. На площадке у ворот выстроились телеги купцов, на них — мешки, бочки, ящики. Всё выглядело как обычное снабжение, но в воздухе висело напряжение: слишком много взглядов было обращено не на товар, а на тех, кто его привёз.

Ярослав стоял чуть впереди, рядом с Петром и Милой. Он не хотел выглядеть грозным — но должен был выглядеть твёрдым. Для города, который ещё не стал городом, каждый мешок был на счету.

Купец, плотный мужчина в дорогой шубе с лисьим воротником, улыбался слишком широко, будто пытался продать не хлеб, а радость.

— Свежий, тёплый, прямо из печи, — говорил он, разламывая буханку и протягивая ломти рабочим. — Пусть люди подкрепятся. День тяжёлый.

Первые трое взяли хлеб без раздумий. Один откусил, поморщился:

— Странный привкус… как железо.

Но не бросил. Здесь не бросали еду.

Через несколько минут стало ясно, что это не просто «странный привкус». У одного из рабочих подкосились ноги. Второй схватился за живот и закричал так, будто его резали. Третий упал на колени, хватая ртом воздух, и рухнул лицом в снег.

Тишина ударила по стройке, как молот по железу. Потом кто-то закричал. Кто-то бросился к упавшим. Кто-то отшатнулся от хлеба, будто он вдруг стал живым и ядовитым.

Мила первой опустилась на колени рядом с тем, кто кричал. Она не знала лекарств, но знала, как держать человека, чтобы он не бился в судорогах.

— Не трогайте их руками, — резко бросил Пётр, перекрывая панику. — Разверните плащи, положите на них. Аккуратно.

Ярослав смотрел на купца. В его груди поднималась волна такой ярости, что она почти заглушала страх за людей.

— Ты знал, — тихо, почти спокойно произнёс он. Но в этом спокойствии звенела сталь. — Ты знал, что хлеб отравлен.

Купец попятился, улыбка сползла с его лица, как воск со свечи.

— Нет! Клянусь, нет! Я сам ел из этой партии!

— Тогда почему ты не упал?

Купец открыл рот, закрыл, потом вдруг обмяк, будто из него выпустили воздух.

— Я ел из другой буханки. Из своей, личной. Я всегда беру себе отдельно. Привычка…

Ярослав шагнул к нему. Его рука легла на рукоять меча. Металл под пальцами был холодным, но ярость внутри была горячей.

— За смерть троих ты заплатишь своей.

Рабочие замерли. Кто-то затаил дыхание. Кто-то тихо прошептал молитву. Они ждали: сейчас свершится правосудие. Быстрое, страшное, понятное.

И в этот момент Мила встала. Не кричала, не махала руками — она просто подошла к Ярославу и тихо, так, чтобы слышал только он, сказала:

— Казнь не вернёт их. Но если ты сейчас поднимешь руку, ты станешь таким же, как он.

Ярослав замер. Меч наполовину вышел из ножен. В этом полудвижении застыла вся его боль и гнев. Он смотрел на купца, на людей, на снег, где лежали трое, которым уже нельзя было помочь.

А потом он медленно, с усилием, вложил меч обратно.

— Говори правду, — сказал он купцу. — Всё. До последней детали.

Купец сглотнул. Его пальцы дрожали, когда он сжимал края шубы.

— Хлеб не мой, — выдохнул он. — Я купил его у перекупщика. Сказал, что нужно много, срочно. Он обещал скидку. Я не проверял каждую буханку… я не думал…

Пётр шагнул вперёд, голос его звучал жёстко, но без злобы:

— Кто перекупщик? Где он?

— На тракте, у старого моста. Там, где дорога расходится. Он сказал, что у него пекарня в соседнем посаде. Но я не видел её. Он просто привёз хлеб на телеге.

Ярослав кивнул Петру:

— Возьми двоих надёжных. Найдите этого перекупщика. И приведите сюда. Живым.

Пётр коротко кивнул и ушёл, раздавая команды. Люди двигались теперь не в панике, а в собранности: кто-то накрывал умерших плащами, кто-то оттаскивал мешки с хлебом подальше, кто-то собирал тех, кто ещё мог стоять на ногах.

Мила подошла к Ярославу. Её руки были в чужой крови и грязи, но голос был ровным.

— Ты сделал правильный выбор. Не потому что пощадил его. А потому что выбрал искать того, кто действительно виноват.

Ярослав посмотрел на неё. В её глазах не было ни упрёка, ни похвалы — только понимание того, как тяжело даётся эта твёрдость.

— Если это не купец, — тихо сказал он, — значит, враг ближе, чем мы думали. Кто-то хочет не просто сорвать стройку. Кто-то хочет сломать нас изнутри.

Васька, который всё это время сидел на краю телеги, будто оценивая происходящее, спрыгнул на снег, подошёл к мешку с хлебом, понюхал и фыркнул так, словно хотел сказать: "Это не еда. Это ловушка". Потом он сел и уставился на купца не мигая.

Боярин, появившийся из-за угла, слушал всё это, скрестив руки. Когда Ярослав закончил отдавать распоряжения, боярин шагнул ближе.

— Ты не казнил его, — произнёс он, будто констатировал факт, а не выносил приговор. — Но люди запомнят, что здесь можно убивать без ответа.

Ярослав повернулся к нему:

— Люди запомнят, что здесь ищут правду. А не просто рубят головы. Если ты хочешь помочь — пошли своих людей по другим дорогам. Пусть узнают, кто ещё покупал хлеб у этого перекупщика.

Боярин прищурился, будто хотел возразить, но потом просто коротко кивнул:

— Сделаю.

Когда он ушёл, на площадке стало чуть тише. Не спокойно — но уже не панически. Работа шла, но теперь она шла с оглядкой, с памятью о тех троих.

Маруся подошла к Миле, протянула ей чистую тряпицу:

— Протри руки. Холод не прощает грязи.

Мила кивнула, взяла тряпицу, но не стала вытирать сразу. Она посмотрела на снег, на плащи, накрывающие тела, на рабочих, которые теперь проверяли каждый кусок, прежде чем поднести к лицу.

— Мы должны поставить дозор у складов, — сказала она Ярославу. — И назначить тех, кто будет пробовать еду первым. Не как жертву. Как защиту.

Ярослав снова кивнул. В этом кивке было не согласие с радостью, а принятие тяжёлой необходимости.

— Так и сделаем. Пусть крепость строится не только стенами. Пусть она строится осторожностью.

Солнце село рано, как будто не хотело видеть, что происходит на стройке. Тени стали длиннее, холод — острее. Но люди не расходились. Они стояли группами, перешёптывались, передавали друг другу правду: хлеб был отравлен, виновного ищут, и пока его не найдут, никто не будет есть без проверки.

Васька подошёл к Ярославу, потерся боком о его сапог, будто говоря: "Я здесь. Я слышу шаги". Ярослав опустил руку и на мгновение коснулся тёплой шерсти. Это прикосновение было маленьким, но настоящим.

В эту ночь город не спал. Он стоял на страже. И каждый понимал: враг уже сделал свой ход. Теперь очередь за ними.

Глава 6. "Кот и канат."

Утро выдалось злым: ветер гнал по стройке ледяную крупу, она била по лицам, оседала на брёвнах серыми чешуйками, скрипела на зубах. Над площадкой нависла тяжесть — не только от громоздких брёвен, но и от усталости, которая уже въелась в кости. Люди двигались медленно, будто каждый шаг давался им ценой тепла.

Сегодня поднимали тяжёлое бревно — оно должно было лечь в основу стены, стать хребтом будущей крепости. Канат, толстый, просмолённый, был натянут до предела, он гудел, как струна, и в этом звуке слышалось предупреждение: "Осторожно. Я не вечен".

Пётр стоял у блока, проверяя узлы. Он щурился от ветра, пальцы его скользили по волокнам, ощупывали каждый виток. Рядом, чуть в стороне, стояла Маруся. Она не вмешивалась, но её присутствие было как якорь: если Пётр начнёт злиться, она одним взглядом вернёт его к делу.

— Ещё раз проверь, — сказала она тихо. — Этот канат видел три зимы.

Пётр хмыкнул:

— А мы видели пять. И всё ещё стоим.

Он потянул за свободный конец, проверяя натяжение. Канат дрогнул, но выдержал.

В этот момент из-под штабеля выскользнул Васька. Он не бежал — он стелился по земле, прижимаясь к снегу, будто сам хотел стать тенью. Пробежал мимо людей, метнулся к канату, принюхался, а потом вдруг вцепился в него зубами и начал грызть.

Сначала никто не понял, что происходит. Кто-то хмыкнул: "Вот чудак, опять за своё". Кто-то хотел крикнуть, но не успел.

Канат хрустнул. Не сразу, не громко — так, как ломается старая кость: сначала внутри, потом снаружи. И тут же вся натянутая сила рванулась в пустоту. Бревно, которое только-только начали поднимать, дёрнулось, сорвалось с крюков, на секунду зависло в воздухе, будто само не верило, что падает, а потом обрушилось вниз.

Грохот был таким, что казалось, будто сама земля охнула. Снег взметнулся столбом, смешался с пылью и щепой. Люди шарахнулись в стороны, кто-то упал, кто-то закричал.

А потом раздался крик другой — от боли.

Рабочий по имени Тихон, тот самый, что вчера ворчал, что канат старый, не успел отскочить. Бревно ударило его по ноге, прижало к земле. Он закричал один раз, коротко, будто хотел сдержать звук, но не смог. Потом замолчал, только лицо побелело, а пальцы вцепились в снег, как в спасение.

Маруся бросилась к нему первой. Она упала на колени, не думая о холоде, о грязи, о том, что её одежда станет мокрой и тяжёлой.

— Держи меня, — шепнула она Тихону, хотя он не просил. — Я здесь. Держи мою руку.

Тихон сжал её пальцы так, что костяшки побелели.

Пётр застыл на мгновение, а потом голос его прорвался сквозь шум, громкий, жёсткий, как удар кнута:

— Кто-то велел ему это сделать!

Все замерли. Даже ветер будто притих, чтобы услышать эти слова. Рабочие переглянулись: кто-то смотрел на Петра с ужасом, кто-то с пониманием, кто-то просто не хотел верить, что среди них есть тот, кто способен на такое.

Боярин, стоявший чуть поодаль, шагнул вперёд, лицо его было каменным:

— Ты с ума сошёл? Кот — это кот. Он грызёт всё подряд.

— Не это, — резко бросил Пётр. Он уже опустился на колено рядом с обрывком каната, там, где Васька вцепился в волокна. Его пальцы скользнули по срезу. И тут он замер.

Потому что это не было похоже на то, что перегрыз кот.

Волокна были не истрёпаны, не изжёваны. Они были ровно рассечены. Как ножом.

Свежий срез. Ровный. Чистый. Такой, какой оставляет сталь.

Пётр поднял глаза. В них не было ярости — была холодная уверенность человека, который только что увидел доказательство.

— Васька не сам, — тихо, но так, чтобы слышали все, произнёс он. — Ему помогли. Кто-то подрезал канат, а потом натравил кота, чтобы все подумали, что это случайность.

Вокруг снова переглянулись. Но теперь взгляды были другими. В них уже не было растерянности — в них был страх. Страх перед тем, что враг не снаружи, а здесь, среди своих.

Ярослав подошёл, не торопясь, но и не медля. Он посмотрел на Тихона, на Марусю, которая шептала ему что-то тихое, успокаивающее. Потом перевёл взгляд на канат, на срез, на Петра.

— Покажи, — сказал он.

Пётр протянул обрывок. Ярослав взял его, повертел в руках, провёл пальцем по срезу. Металл не оставил следа, но правда была видна.

— Это не случайность, — подтвердил он. — Это расчёт.

Мила подошла, встала рядом. Её лицо было бледным, но спокойным.

— Значит, они хотят не просто сорвать стройку, — тихо сказала она. — Они хотят посеять недоверие. Чтобы мы начали подозревать друг друга.

Боярин нахмурился:

— Если это правда, мы должны обыскать всех. Прямо сейчас.

Ярослав покачал головой:

— Обыск ничего не даст. Нож могли спрятать или выбросить. Нам нужно не искать вещи. Нам нужно искать следы. Кто-то сегодня был там, где не должен был быть. Кто-то знал, когда будут поднимать бревно.

Пётр кивнул:

— Я помню, кто стоял рядом, когда мы крепили канат. И кто потом отошёл «по делу», а вернулся через слишком долгое время.

Васька, который после падения бревна забился в угол и сидел там, прижавшись к доскам, вдруг поднял голову. Он смотрел не на людей, а на одного из рабочих — на того самого, что отошёл «по делу». Его уши были прижаты, хвост дёргался. Он не мяукал, но в его взгляде читалось: "Он. Он плохой".

Ярослав заметил этот взгляд. Он не стал делать поспешных выводов, но отметил про себя.

— Пётр, — сказал он. — Возьми двоих, кого знаешь. Пройдите по следам. Посмотрите, где кто стоял, кто куда ходил. И найдите нож. Если он есть, он где-то рядом.

Пётр коротко кивнул и ушёл, раздавая команды. Люди двигались теперь не как толпа, а как отряд: собранно, внимательно, каждый смотрел под ноги, каждый прислушивался к шороху.

Маруся всё ещё сидела рядом с Тихоном. Она не отпускала его руку.

— Сейчас придёт лекарь, — тихо говорила она. — Он поможет. Ты только не закрывай глаза. Смотри на меня.

Тихон слабо кивнул. Его лицо было мокрым от пота и снега, но он держался.

Мила присела рядом, достала из кармана тряпицу, смочила её в чистой воде и промокнула ему лоб.

— Мы найдём того, кто это сделал, — сказала она. — И он ответит. Не за канат. За твою ногу. За твой страх.

Ярослав стоял и смотрел на бревно, на канат, на следы на снегу. Следы были повсюду, они переплетались, как клубок змей, и распутать их было непросто. Но он знал: один след будет отличаться. Один будет вести туда, куда никто не должен был идти.

Васька выбрался из угла, подошёл к Ярославу, потерся боком о его сапог, будто говоря: "Я помогу. Я вижу то, чего не видят люди".

Ярослав наклонился и тихо погладил его по загривку.

— Спасибо, — прошептал он. — Ты сделал то, что мог. Теперь наша очередь.

Ветер снова поднялся, гоня по стройке снежную пыль. Но теперь в этом шуме уже не слышалось отчаяния. В нём слышалась решимость.

Город не сломается. Даже если кто-то очень этого хочет.

Глава 7. "Родник и нож".

Ночь легла на стройку тяжёлым, плотным покрывалом. Луна пряталась за рваными тучами, и редкие звёзды казались не светом, а холодными иголками, вонзающимися в темноту. В этой тишине каждый звук становился громче: скрип снега под сапогом, тихий стон старого бревна, далёкий волчий вой, будто сам лес предупреждал: не спите.

Родник был сердцем стройки. Не официальным, не по плану — настоящим. К нему шли за водой, к нему приходили, чтобы смыть усталость, к нему подходили, чтобы просто постоять и почувствовать: жизнь ещё есть, даже среди топоров и гвоздей. Вода бежала тонкой, упрямой струйкой, пробивалась сквозь камни и холод, будто доказывала, что её не победить.

Пётр не стоял на посту — он просто не мог уснуть. Слишком много мыслей крутилось в голове: Тихон с переломанной ногой, канат с ровным срезом, взгляд Васьки, который будто видел то, чего не видели люди. Он шёл к роднику не для дозора, а чтобы умыться ледяной водой и прогнать эту тяжесть.

Когда он подошёл, сначала он ничего не заметил. Только тишину, которая была чуть плотнее, чем должна быть. Потом — шорох. Не ветер, не зверь. Человеческий.

Он замер, прижался к стволу старой сосны, слился с тенью. И увидел: у самого родника кто-то копошился. Человек в тёмном плаще, капюшон натянут низко, почти до носа. Он сыпал в воду землю, толкал в русло камни, пытался заставить воду замолчать.

В руке у него блеснул нож — не для колки дров, не для еды. Для дела, которое нельзя делать при свете.

Пётр шагнул из тени. Не бегом, не криком — ровно, чтобы не спугнуть, но чтобы точно поймать.

— Стой, — тихо, но так, что в этом слове звенела вся его усталость и злость.

Человек дёрнулся, обернулся. В его глазах на секунду мелькнул не страх, а досада — будто его застали за чем-то мелким, недостойным его усилий. А потом он вдруг усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика.

— А, попался. Ну, лови.

Он не бросился бежать. Не замахнулся. Просто стоял и смотрел, будто ждал, когда Пётр подойдёт ближе.

И Пётр подошёл. Схватил его за плечо, крутанул, заломил руку, прижал лицом к стволу. Нож звякнул, упав на камни.

— Ты что творишь? — выдохнул Пётр, чувствуя, как под пальцами дрожит чужое тело — не от страха, а от какой-то странной, злой энергии.

Задержанный снова усмехнулся, теперь уже в дерево, не поднимая головы:

— Я делаю то, что велено.

Эти слова ударили Петра сильнее, чем любой удар. Не "я хотел", не "мне заплатили", не "меня заставили". "Я делаю то, что велено". Как будто в этом была какая-то гордость.

— Кто велел? — резко спросил Пётр.

Но человек только качнул головой, будто это уже не имело значения.

Пётр потянул его за собой, крепко держа за локоть. Тот не сопротивлялся, шёл спокойно, даже чуть покачиваясь, будто ему было всё равно, куда его ведут.

По дороге Пётр заметил деталь, от которой у него внутри всё сжалось. На запястье задержанного, под краем рукава, белел старый шрам — глубокий, неровный, будто от туго затянутой верёвки. Такой шрам бывает, когда тебя держали в плену и ты пытался вырваться. Или когда ты уже смирился и просто ждал.

"Он не новичок в чужих играх", — подумал Пётр. И от этой мысли стало ещё холоднее.

Они шли через стройку, мимо штабелей брёвен, мимо тёмных силуэтов бараков. Кто-то из ночных сторожей увидел их, хотел окликнуть, но Пётр только коротко бросил:

— К ЯРоссу. Срочно.

Сторож молча кивнул и побежал вперёд — доложить.

Когда они вошли в караульное помещение, где у жаровни грелся дежурный писарь, ЯРосс уже сидел за столом. Он не выглядел удивлённым, будто ждал этой ночи. Рядом стоял боярин, скрестив руки, и смотрел на задержанного так, будто уже знал, что тот скажет.

Ярослав был здесь же, у стены. Он не вскочил, не бросился вперёд, но в его позе чувствовалась готовность к любому повороту.

Мила стояла чуть позади, держа в руках свёрток с травами — она всегда была там, где могла понадобиться помощь. Но сейчас её взгляд был не на раненом, а на человеке с шрамом.

ЯРосс поднял глаза на Петра:

— Докладывай.

— Пойман у родника. Засыпал русло, толкал камни. В руке был нож. Сказал: "Я делаю то, что велено".

ЯРосс медленно перевёл взгляд на задержанного.

— И кто же тебе велел?

Тот снова усмехнулся, будто эта игра ему нравилась:

— Тот, кто знает, что вода — это жизнь. А если жизни не будет, город сам умрёт. Без крови, без криков. Просто высохнет.

Боярин шагнул вперёд, голос его звучал жёстко:

— Хватит загадок. Скажи имя.

— Имени не знаю. Знаю приказ.

Пётр крепче сжал локоть задержанного. Тот даже не поморщился.

— Посмотри на его запястье, — тихо сказал Пётр, обращаясь к ЯРоссу. — Шрам от верёвки. Он уже был в плену. Или в рабстве. Или там, где приказы не обсуждают.

ЯРосс наклонился вперёд, его голос стал тише, но от этого только страшнее:

— Значит, ты привык исполнять. Но скажи мне одно: если бы я сейчас приказал тебе встать и уйти, ты бы ушёл?

Задержанный помолчал. В его взгляде мелькнуло что-то новое — не насмешка, а усталость.

— Нет, — наконец произнёс он. — Я знаю, что за мной придут. Если я не сделаю дело, придут за мной.

В комнате стало тихо. Даже треск углей в жаровне будто затих, чтобы не мешать этой правде.

Ярослав шагнул ближе, но не к задержанному, а к отцу:

— Он не просто враг. Он — инструмент. Кто-то использует таких, как он, чтобы бить по самому важному. По воде. По еде. По доверию.

ЯРосс кивнул, будто эти слова подтвердили то, о чём он уже думал:

— Значит, враг не один. Их много. И они знают, как бить.

Мила подошла к задержанному. Не как судья, а как человек, который видит в нём не только угрозу, но и чужую боль.

— Если ты скажешь, где ты видел этого человека, который отдавал приказ, — тихо сказала она, — мы сможем защитить тебя. Не от него. От того, что будет дальше.

Он посмотрел на неё. В его взгляде не было благодарности, но была искра понимания: она не обещает спасения, она предлагает хоть какой-то выход.

— На тракте, — выдохнул он. — У старого брода. Там, где дорога идёт в три стороны. Он был в синем плаще. Больше ничего.

Пётр переглянулся с Ярославом. Этого было мало, но это было начало.

ЯРосс встал. Его движение было неторопливым, но в нём чувствовалась окончательность.

— Запереть его. До утра. Пусть подумает, кому он служит. А утром мы решим, что с ним делать.

Пётр кивнул и повёл задержанного к выходу. Тот шёл спокойно, будто знал, что эта ночь — только начало.

Когда дверь за ними закрылась, ЯРосс посмотрел на сына:

— Завтра мы удвоим дозоры. У родника, у складов, у ворот. Никто не должен подойти к воде без ведома своих.

Ярослав кивнул. Он не спорил, не предлагал мягче. Он понимал: мягкость сейчас — это риск для всех.

Мила подошла к Ярославу, её голос звучал тихо, но твёрдо:

— Мы должны поговорить с теми, кто пришёл на стройку не ради денег. С теми, кто помнит, что такое свобода. Пусть они помогут нам найти тех, кто тоже был в плену, кто знает эти дороги, эти знаки.

Ярослав посмотрел на неё, и в его взгляде читалось: "Ты видишь дальше, чем я".

— Сделаем так. Пусть каждый, кто что-то знает, приходит к нам. Мы соберём все кусочки.

Васька, который всё это время сидел у порога, поднял голову, прислушался к шагам за дверью, потом тихо мяукнул, будто подтверждая: "Они идут. Мы должны быть готовы".

Ночь не закончилась. Она только показала своё настоящее лицо. И теперь все знали: враг не просто бьёт по стройке. Он бьёт по тем, кто верит, что этот город можно построить честно.