Уговор с Невой

Захар посмотрел на неё — по-настоящему посмотрел, впервые с момента, как вошёл, — и в этом взгляде на секунду мелькнуло что-то, отдалённо похожее на уважение к человеку, который не стал закатывать истерику, а сразу потребовал повестку дня.

— Хорошо, — сказал он, придвигая себе единственный свободный стул и садясь на него верхом, руки на спинку, с видом человека, приготовившегося к длинному и не самому приятному разговору. — Только предупреждаю сразу: чай остынет быстрее, чем я закончу, а объяснение вам всё равно не понравится.

— Переживу, — сказала Соня. — У меня вчера был день, когда кот из-под кровати сказал мне «не бывает». Мою планку удивления вы уже не пробьёте.

Что-то в углу губ Захара дрогнуло — не улыбка, скорее её дальний, осторожный родственник, — и он произнёс, впервые за весь визит, почти без сарказма:

— Не был бы так уверен.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В которой Соне читают лекцию, которую не заказывали, а после — приносят повестку, которую не звали

«Уговор не спрашивает, готовы ли вы. Уговор просто ждёт, пока вы поймёте, что готовы уже давно».

из вахтенного журнала рода Мостовых, запись без даты

— Хорошо, — сказал Захар, поставив локти на спинку стула с видом человека, читавшего эту лекцию столько раз, что мог бы делать это во сне, и, судя по интонации, предпочёл бы именно так. — Версия для тех, кому некогда: город построили на болоте из вполне трезвого расчёта — Балтика, торговля, вот это всё, — но у болота на этот счёт нашлось своё мнение, и оно потребовало компенсацию. Раз в сутки, когда мост разводится, между нашим Петербургом и Изнанкой открывается проход. Кто-то должен следить, чтобы проход закрывался вовремя. Это моя семья. Уже триста с лишним лет, без отпуска и без благодарности.

— Изнанка, — повторила Соня, пробуя слово на вкус, как пробуют незнакомую еду, не уверенные, стоит ли глотать. — Это типа параллельного мира?

— Это скорее подкладка пальто, — сказал Захар. — Тот же город, та же ткань, только вывернуто наизнанку, и там остаётся всё, что обычный Петербург выкинул, снёс, забыл или утопил. Призраки расселённых коммуналок. Утопленники, которым есть что сказать. Существа, которые старше самого понятия «Петербург» и которым в целом плевать на архитектурные памятники ЮНЕСКО.

Тимофей Кузьмич, до этого делавший вид, что спит на комоде, приоткрыл один глаз.

— Он упрощает, — заметил кот. — Но в целом суть верна. Изнанка — это память города. А память, как известно любому, кто хоть раз пытался забыть бывшего, никуда не девается просто потому, что вы переехали.

— Спасибо, — сухо сказал Захар коту. — Очень своевременная метафора.

— Обращайся, — отозвался Тимофей Кузьмич и снова закрыл глаз.

• • •

— Ладно, — сказала Соня, стараясь удержать в голове одновременно и слово «Изнанка», и факт разговаривающего кота, и то, что человек напротив неё, кажется, всерьёз считал это утренней рутиной. — Допустим. При чём здесь я? Я переехала в комнату, а не подписывалась на... на что бы это ни было.

Захар посмотрел на неё долгим взглядом, в котором на секунду мелькнуло что-то похожее на сочувствие — очень быстро спрятанное обратно, будто он застал себя за неприличным жестом.

— Ваша бабка была не просто пожилой женщиной с семью неправильными часами, — сказал он. — Она была хранительницей дома. Не моя специализация — мостовая ветка, а есть ещё домовая: люди, которые держат баланс не на переправах, а внутри стен. Не дают тому, что накопилось в старых квартирах за века, вылезти наружу и начать разбираться с живыми жильцами напрямую. Она делала это тридцать лет. Теперь дом сменил хозяйку. Часы — это способ дома объявить об этом на всю округу, вроде фейерверка. Не самый тихий способ, но у домов нет твиттера, приходится обходиться тем, что есть.

— То есть я теперь... кто? Управдом с привилегиями?

— Скорее нянька для очень старого и очень капризного ребёнка, который умеет двигать мебель, если ему не нравится ваше поведение, — сказал кот с комода, не открывая глаз.

Соня посмотрела на семь остановившихся часов, на трещину в зеркале, на кота, изображающего безразличие с мастерством театрального актёра, и почувствовала, как в груди медленно закипает не паника — паника уже закончилась накануне, — а что-то более практичное и от этого более опасное: любопытство.

— Хорошо, — сказала она. — И как это работает? Инструкция есть?

— Обычно да, — сказал Захар. — Обычно предыдущий хранитель успевает подготовить следующего. Годами. Ваша бабушка, судя по всему, не успела — либо не хотела, либо не думала, что времени так мало. Так что инструкции у вас нет. Есть я, которому по долгу службы придётся вводить вас в курс дела, потому что дом на моём участке, а я не в восторге от перспективы объяснять начальству, почему новый анкер города разгуливает без понятия, что делает.

— «Анкер»? — переспросила Соня. — Звучит как деталь из инструкции к мебели.

— По сути, недалеко от истины, — сказал Захар. — Дома вроде этого держат город на месте не хуже свай. Их сносят — и город в этом месте слегка... забывает себя. Обычно незаметно. Пара снесённых коммуналок за десятилетие — терпимо, город большой, ему есть чем компенсировать. Но в последний год кто-то сносит их куда быстрее, чем терпимо.

Он произнёс это ровным тоном, но что-то в том, как он замолчал после этих слов — на долю секунды дольше, чем требовала фраза, — подсказало Соне, что для него самого это не абстрактная статистика.

• • •

В дверь постучали — резко, деловито, тем стуком, каким стучат люди, у которых есть бланк и мало времени. Валентина Петровна, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь и просунула голову внутрь с выражением лица человека, приносящего дурные вести и втайне довольного, что не ему их получать.

— Соня, там внизу... — она замялась, увидев Захара, но быстро решила, что присутствие постороннего её не остановит. — Там курьер, просит расписаться. Из управляющей компании. Говорит, срочное.

Соня переглянулась с Захаром. Его лицо — до этого момента державшее ровно одно выражение вежливого раздражения — стало на секунду совершенно неподвижным, тем видом неподвижности, что бывает у людей за миг до того, как они скажут вслух то, что уже поняли молча.

— Спускайтесь, — сказал он, вставая со стула так резко, что тот качнулся. — Я с вами.

— Это, наверное, просто счёт за капремонт, — сказала Соня, уже понимая по его лицу, что ошибается.

— Наверное, — согласился Захар тоном, не оставлявшим сомнений, что он думает прямо противоположное, и первым шагнул к двери, а Тимофей Кузьмич, спрыгнув с комода с гораздо большей поспешностью, чем демонстрировал последние полчаса, потрусил следом, бормоча себе под нос что-то про «началось, а даже чай остыть не успел».

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

В которой бумага оказывается холоднее, чем положено бумаге

«Реновация — хорошее слово. В нём почти не слышно, что кого-то выселяют».

из колонки городского паблика «Питер, ты чего»

Курьер оказался юношей лет двадцати, в жёлтом жилете поверх куртки, с планшетом в руках и выражением лица человека, которому за смену нужно закрыть ещё пятнадцать адресов и совершенно не хочется вникать, что происходит в шестнадцатом. Он топтался у подъезда, явно не горя желанием подниматься на третий этаж без лифта.

— Тихомирова Софья Андреевна? — спросил он, сверяясь с планшетом, и, не дожидаясь подтверждения, протянул конверт. — Распишитесь вот тут. И вот тут. И тут, это уведомление о получении уведомления, не спрашивайте, я сам не понимаю, зачем два раза.

Соня расписалась, чувствуя на себе взгляд Захара — тяжёлый, сосредоточенный, тот самый, каким смотрят не на курьера, а сквозь него, на что-то важнее. Курьер, впрочем, ничего необычного не источал: обычный уставший молодой человек, каких в городе тысячи, разве что руки у него, когда он передавал планшет, оказались подозрительно холодными для конца мая — но Соня списала это на то, что человек весь день таскает металлический планшет по сырым питерским подъездам.

Едва получив вторую подпись, курьер развернулся и почти сбежал — с той поспешностью, с которой люди уходят от мест, где им не по себе, даже если сами не могут объяснить почему.

• • •

Конверт был плотный, дорогой на ощупь — не казённая серая бумага районной управляющей компании, а что-то куда более представительное, с тиснёным логотипом в углу. Соня вскрыла его прямо у подъезда, развернула лист, и первое, что бросилось в глаза, — не текст, а эмблема наверху: стилизованная спираль, вписанная в очертания невской волны, а под ней название — ООО «Новый Берег», девелоперская компания, о которой Соня, к своему стыду, что-то смутно слышала из новостей про снос гаражей на Петроградке.

«Уведомляем вас, — гласил текст, написанный тем особым канцелярским языком, который умудряется звучать вежливо и угрожающе одновременно, — что многоквартирный дом по адресу: Средний пр. В.О., д. 17, признан аварийным в рамках программы реновации исторической застройки и подлежит расселению с последующим сносом. Собственникам и нанимателям надлежит освободить занимаемые помещения в срок до…»

Дата стояла через двадцать шесть дней.

Захар, читавший из-за её плеча — снова без всякого понятия о личных границах, — издал звук, средний между смешком и ругательством.

— Спираль, — сказал он тихо, кивнув на эмблему. — Узнаёте? Я вчера ночью снимал точно такую же на набережной. Мокрым следом на граните.

Соня почувствовала, как по спине пробежал холодок, никак не связанный с майской погодой.

— Совпадение? — спросила она без особой надежды в голосе.

— В моей практике совпадений практически не бывает, — сказал Захар. — Бывают закономерности, которые кто-то очень старается выдать за совпадения.

• • •

Тимофей Кузьмич, всё это время сидевший на ступеньке подъезда с видом наблюдателя, приставленного следить, но не вмешиваться, наконец подал голос:

— «Новый Берег» за последний год расселил четыре дома на Ваське и четыре на Петроградке, — сообщил он тоном справочного бюро. — Все — с анкерами. Все — стремительно, без обычной бюрократической возни, которая у города должна занимать месяцами, а у них почему-то занимает недели. Совпадение, к слову, тоже практически не бывает.

— Откуда ты знаешь? — спросила Соня, уже не особо удивляясь, что кот в курсе городской статистики по недвижимости лучше, чем она сама.

— Коты слушают у форточек, — сказал Тимофей Кузьмич таким тоном, будто это объясняло всё, и, строго говоря, для Сони на тот момент этого было уже вполне достаточно.

Захар сложил уведомление, сунул его в карман куртки — не спрашивая разрешения, что Соня отметила про себя как повторяющуюся у него привычку, — и посмотрел на неё с выражением, в котором сарказм впервые за утро отступил на второй план, пропустив вперёд что-то более серьёзное.

— Двадцать шесть дней, — сказал он. — Если дом снесут, анкер исчезнет. Если анкер исчезнет здесь же, где вчера ночью я видел ту фигуру у моста, — это уже не просто девелоперская жадность. Это кто-то методично выдёргивает город из-под уговора, дом за домом, и я очень хочу знать, кто и зачем.

— А я, значит, попала в эти двадцать шесть дней случайно, — сказала Соня, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось при мысли о доме бабы Клавы, семи неправильных часах и коте, которых она знала два дня, но уже не готова была отдавать без боя.

— Ничего в этом городе не случайно, — сказал Захар, и впервые за утро в его голосе не было ни капли сарказма — только сухая, деловая решимость. — Но раз уж вы всё равно теперь хранительница, добро пожаловать в команду. Работа без оплаты, без нормированного дня и, судя по всему, с дедлайном.

Соня посмотрела на него, на конверт, торчащий из его кармана, на кота, деловито отряхивающего лапу так, будто только что закрыл важную сделку, и на дом позади себя — со своими окнами, потрескавшейся лепниной и семью упрямыми часами наверху, — и почувствовала, как усталость окончательно уступает место чему-то куда более упрямому.

— Ладно, — сказала она. — С чего начнём?

— С того, что вы перестанете называть меня на «вы», — сказал Захар, направляясь к воротам двора. — Раздражает. И с кофе. Нормального, не из пакетика — судя по вашей кухне, вы там держите исключительно катастрофу.

— Вы совершенно не умеете утешать людей в кризисной ситуации, — заметила Соня, ускоряя шаг, чтобы не отстать.

— Никогда и не пытался, — отозвался он через плечо. — Спроси у любого, кто меня знает. Мнения разойдутся только в степени резкости формулировки.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В которой на сцену выходит Жора, а карта города оказывается картой утрат

«Совпадение — это когда закономерность ещё не набралась наглости представиться».

из вахтенного журнала рода Мостовых, приписка на полях

Кофе у Захара дома оказался неожиданно приличным — единственная вещь в его быту, судя по всему, доведённая до совершенства методом многолетних бессонных ночей. Соня сидела за столом, разглядывая секретер, полку с книгами по гидрологии и общее ощущение комнаты человека, который тратит на жильё ровно столько внимания, сколько нужно, чтобы не спать на улице, и ни каплей больше.

— У тебя тут даже занавесок нет, — заметила она.

— Занавески скрывают вид на реку, — сказал Захар, не отрываясь от вахтенного журнала, разложенного на столе рядом с ноутбуком. — А мне нужно видеть реку. Профессиональная деформация.

— Или ты просто забыл их купить.

— Или это, — согласился он, не поднимая глаз, и Соня с некоторым удивлением поняла, что за последний час они уже дважды почти рассмеялись одновременно — то, что накануне казалось невозможным при первом знакомстве с человеком, чья вежливость держалась на честном слове.

• • •

Журнал, разложенный между чашками, оказался куда информативнее, чем Соня ожидала от старой кожаной книги: карта города, вклеенная на разворот, была утыкана булавками — синими, красными, и одной-единственной чёрной, воткнутой в точку на Среднем проспекте, там, где стоял её собственный дом.

— Синие — анкерные дома, которые ещё стоят, — объяснил Захар, водя пальцем по карте. — Красные — те, что снесли за последние двенадцать месяцев. Раньше среднегодовой темп был один-два дома в пятилетку, естественная убыль, город привык компенсировать. За последний год — семь. Семь, Соня. Это уже не убыль, это чистка.

Соня наклонилась над картой. Красные булавки были разбросаны неровно — Петроградка, Коломна, две на Охте, — но при взгляде издалека в их расположении читалась не случайность, а что-то вроде рисунка, будто кто-то методично стирал город с краёв к центру.

— И все они принадлежали «Новому Берегу»?

— Формально нет, — сказал Захар. — Формально три разных застройщика, три разных юрлица, никаких видимых связей. Но у всех трёх — один и тот же архитектурный отдел на субподряде, и вот тут начинается интересное.

Он развернул ноутбук к ней. На экране светилась выписка из ЕГРЮЛ, по большей части нечитаемая для человека без юридического образования, но одна строчка была выделена жёлтым: генеральный директор компании-субподрядчика — Коваль Артемий Романович.

— Знакомое имя? — спросила Соня.

— Незнакомое, — сказал Захар, и в его голосе появилось что-то, напоминающее охотничью стойку. — А вот это уже само по себе странно. Люди в этом бизнесе на моём уровне знакомы если не лично, то через одно рукопожатие — хранители пересекаются, ругаются, одалживают друг у друга святую воду на Крещение. Этого имени я не встречал никогда. Ни на одном собрании. Ни в одном журнале, кроме нашего собственного, где оно теперь тоже появится.

• • •

Телефон Захара зазвонил в тот момент, когда Соня как раз собиралась спросить, что происходит, если хранитель вообще никому не известен — вопрос, судя по всему, крайне уместный, учитывая, как быстро Захар выхватил трубку.

— Мостовой, — сказал он вместо приветствия, и, послушав секунд десять, закатил глаза с такой выразительностью, что Соня поняла: звонящий не видит этого жеста, но явно давно к нему привык, судя по тому, что продолжал говорить, не сбавляя темпа.

— Нет, Жора, я не забыл про смену. Да, буду. Нет, не нужно присылать мне гифку с плачущим капибарой, я итак знаю, что опаздываю. Что значит «на этот раз без уважительной причины»? У меня всегда уважительная причина.

Он положил трубку с видом человека, для которого подобные разговоры были частью тарифного плана жизни.

— Жора, — пояснил он, увидев вопросительное лицо Сони. — Коллега. Официально — сменщик по разводке мостов. Неофициально понятия не имеет о существовании Изнанки и искренне уверен, что я просто самый угрюмый человек в ГУП «Мостотрест», у которого к тому же катастрофически развито чувство долга по поводу пунктуальности. Ему так спокойнее. И мне, если честно, тоже.

— То есть у тебя есть обычная работа, обычный коллега, обычная жизнь — и всё это поверх... этого? — Соня обвела рукой журнал, карту, булавки.

— А ты думала, хранители Изнанки сидят где-то в башне и медитируют? — Захар фыркнул, забирая у неё пустую чашку и уже направляясь к раковине с той деловитой скоростью, которая в нём проявлялась, стоило разговору коснуться личного чуть больше положенного. — Нет. Я развожу мосты, плачу коммуналку, хожу на смены, слушаю Жорины дурацкие гифки, а по ночам разбираюсь с существами старше цивилизации. Совмещение, знаешь ли, экономит на психотерапии.

Соня посмотрела на его спину — прямую, чуть напряжённую, будто последняя фраза стоила ему больше, чем он хотел показать, — и решила не развивать тему, хотя что-то в этой оговорке про психотерапию отложилось у неё в голове отдельной, аккуратно подписанной папкой.

• • •

— Ладно, — сказала она вместо этого, возвращаясь к карте. — Раз этого Коваля никто не знает, а дома продолжают сносить — что делаем мы?

Захар вернулся к столу, посмотрел на карту, затем на чёрную булавку, воткнутую в её собственный адрес, и в его лице на секунду мелькнуло то самое выражение — сосредоточенное, почти хищное, — которое Соня уже начинала узнавать как его рабочее лицо, отличное от того, что он показывал миру в остальное время.

— Мы едем к тётке Розе, — сказал он. — Если кто-то в этом городе и знает происхождение имени, которого нет ни в одном нашем журнале, то только она. Предупреждаю сразу: она обожает раскладывать карты, обзывает всех «деточка», невзирая на возраст, и последний раз, когда я приходил к ней без предупреждения, я неделю потом ходил пахнущий полынью.

— Звучит как отличное продолжение и без того странного дня, — сказала Соня, вставая и накидывая куртку с решимостью человека, который за последние два дня уже пересмотрел собственные представления о нормальности настолько, что полынь в списке странностей заняла едва ли не последнее место.

— О, — сказал Захар, придерживая для неё дверь с преувеличенной, явно ироничной галантностью, — это только начало.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В которой карты не врут, а тётка Роза врёт ещё меньше

«Обиженный человек опасен. Обиженный хранитель опасен ровно настолько, насколько велика была его вера до обиды».

тётка Роза, цитата, записанная Захаром в 2019 году и с тех пор не потерявшая актуальности

Тётка Роза жила в полуподвале на Пятой линии, в квартире, которая официально числилась мастерской по ремонту часов — вывеска над дверью так и гласила, облупленными золотыми буквами, — а неофициально была тем местом, куда хранители всего города несли вопросы, на которые не находили ответов ни в одном журнале. Спускаться к ней нужно было по восьми стёртым ступенькам, вдоль которых кто-то, видимо сама Роза, развесил связки сухих трав такой плотности, что запах чувствовался ещё на тротуаре.

— Готовься, — предупредил Захар, взявшись за ручку двери. — Она либо обрадуется тебе как родной, либо обвинит в том, что ты принесла на подошвах чужую беду. Иногда и то и другое сразу.

— Обнадёживающе, — сказала Соня.

Дверь открылась прежде, чем он постучал.

• • •

Тётка Роза оказалась миниатюрной женщиной неопределённого возраста — где-то между шестьюдесятью и вечностью, — с копной крашеных в баклажановый цвет волос, замотанной в шаль поверх домашнего халата, и с папиросой, которая, кажется, тлела у неё в руке на постоянной основе, независимо от времени суток. Мастерская за её спиной оказалась именно тем, чем и должна была быть мастерская по ремонту часов — заваленной шестерёнками, циферблатами и механизмами всех эпох, — с той лишь разницей, что среди них были расставлены свечи, разложены карты и на отдельном столике сидел, картинно вычищая перья, крупный чёрный ворон, посмотревший на вошедших с явным неодобрением.

— Захарка, — сказала Роза, оглядывая его с ног до головы тем взглядом, каким бабушки оценивают, хорошо ли внук питается. — Опять не спишь. Опять сарказмом питаешься вместо нормальной еды. А это, — её взгляд метнулся к Соне и задержался там куда дольше, чем требовала простая вежливость, — это кто у нас?

— Софья Тихомирова, — сказал Захар. — Клавина внучатая племянница. Новая хозяйка дома на Среднем.

Роза не ответила сразу. Она подошла ближе, взяла Соню за подбородок с бесцеремонностью человека, для которого личные границы были такой же абстракцией, как и для Захара — видимо, подумала Соня, это у них тут семейная черта всего сообщества, — и долго всматривалась в её лицо, особенно в глаза.

— Жёлудёвые, — пробормотала она наконец, будто это слово что-то объясняло. — Надо же. Давно я таких не видела. Последний раз — у женщины, которая... — она осеклась, отпустила Сонин подбородок и вдруг улыбнулась широкой, совершенно неожиданной улыбкой. — Впрочем, не важно. Садитесь, деточки, чай будет, а разговор — тем более.

Захар и Соня переглянулись. В переглядывании читался один и тот же вопрос — «что она сейчас чуть не сказала?» — но ни один из них не решился озвучить его вслух.

• • •

Карты Роза разложила не гадальные — самые обычные, потрёпанные игральные, — но раскладывала их с такой сосредоточенностью, будто в колоде спрятана вся необходимая ей информация о мироздании.

— Коваль, — сказала она, когда Захар произнёс это имя, и её пальцы на секунду замерли над картами. — Артемий Коваль. Ты младше меня на сорок лет, Захарка, поэтому не знаешь. А я знала.

Она затянулась папиросой, выпустила дым в потолок, и ворон на столике издал звук, подозрительно похожий на неодобрительное фырканье.

— Он был хранителем, — продолжила Роза. — Не мостовым, не домовым — водным, таких сейчас почти не осталось, они держат баланс у самих истоков, где Нева ещё капризнее, чем у нас в городе. Хороший был хранитель. Верил в уговор больше всех нас вместе взятых — знаете, бывают такие люди, для которых долг превращается в религию. У него была дочь. Маленькая, лет пяти. И однажды Нева, — Роза произнесла это имя без всякого пиетета, как называют капризного, но всё же родного человека, — забрала не только его дом, а и её. Наводнение, какого не было полвека. Формально — стихия. По сути — цена, которую уговор потребовал именно с него, потому что цена всегда находит самое дорогое.

В мастерской стало очень тихо. Даже ворон перестал чистить перья.

— С тех пор он исчез, — сказала Роза. — Из наших кругов, из журналов, отовсюду. Двадцать лет — ни слуху ни духу. А теперь, значит, всплыл под вывеской строительной компании со спиралью в логотипе.

— Спираль — это что-то конкретное? — спросила Соня, у которой в голове эмблема на конверте до сих пор стояла перед глазами.

— Древний знак, — сказала Роза, не отрываясь от карт. — Обозначал вход в Изнанку задолго до того, как появились мосты. Коваль, если это он, не просто сносит дома. Он методично уничтожает точки, которые держат уговор — а значит, готовит момент, когда сможет разорвать его целиком. Не по злобе, деточки. По логике человека, у которого уговор забрал единственное, что имело значение, и который двадцать лет вынашивал план, как заставить город заплатить в ответ.

• • •

Роза подняла глаза от карт и посмотрела прямо на Соню — тем же долгим, изучающим взглядом, что и в начале.

— А ты, деточка, оказалась в очень неудачном месте очень удачно, — сказала она. — Дом твоей бабки — один из последних крупных анкеров в этой части города. Если Коваль дотянется до него — а по срокам в бумажке, которую ты мне не показывала, но которая написана у тебя на лице, — дотянется он быстро.

— Мы это уже поняли, — сказал Захар. — Вопрос в том, как его остановить, если официально его не существует.

— Существовать — не главное условие для того, чтобы быть опасным, — заметила Роза, собирая карты в колоду одним точным движением. — Но раз уж вы спрашиваете старуху, у которой чутьё работает лучше, чем у любого из ваших журналов, — вам нужно найти его первый анкер. Тот, что был у него самого, до наводнения. Если он и правда хочет разорвать уговор, начнёт он именно там, откуда сам когда-то был вырван. Люди — даже такие, как он, — редко умеют начинать заново по-настоящему.