Человек без сектора

Д. Чиж

Человек без сектора

Глава 1

Рассказ первый из цикла о Викторе Нарбуте

Четыре зоны

Вена, ноябрь 1953-го, встречала дождём — не тем ливнем, что смывает город дочиста, а мелкой, упорной моросью, которая пропитывает пальто насквозь и не даёт повода даже пожаловаться. Нарбут стоял под аркой Государственной оперы, там, где советский сектор подходил к британскому почти вплотную, и смотрел, как патрульный джип с красной звездой медленно проезжает мимо джипа с британской кокардой. Ни тот, ни другой не останавливались. Это была не их территория для остановки — просто улица, которую Вена делила на четыре части, будто торт на поминках.

Телефонный звонок застал его в семь утра.

— Курьер найден мёртвым, — сказал полковник Хейл, американец, отвечавший в комиссии за «нейтральные инциденты». — В советском секторе, в собственной квартире. Портфель на месте, но заперт, и ключа при теле нет.

— И почему это дело Комиссии, а не венской полиции?

— Потому что покойный работал переводчиком при всех четырёх миссиях одновременно. Формально — ничей. Неформально — общий.

Нарбут усмехнулся в трубку. «Ничей» в этом городе означало «слишком опасный, чтобы быть чьим-то».

Квартира покойного, некоего Феликса Гроссмана, находилась на третьем этаже дома на Юденгассе — тихая улица, разбитые окна, которые ещё не залатали после войны. Тело лежало у письменного стола, лицом вниз. Портфель — рядом, на полу, закрытый на два замка, оба целы. Советский офицер связи, лейтенант Птицын, топтался у двери, не решаясь войти без представителя всех сторон разом. Порядок есть порядок.

— Дверь была заперта изнутри, — сказал Птицын. — Взломали дворник и я, вместе, час назад.

Нарбут присел у тела. Гроссман был застрелен один раз, в упор, странно аккуратно — ни следа борьбы, ни опрокинутого стула. Человек, который знал своего убийцу и не ждал выстрела до последней секунды.

— Окно?

— Заперто на шпингалет. Изнутри.

Комната на третьем этаже, без балкона, без пожарной лестницы. Классическая загадка запертой комнаты — та, что Нарбут в другой жизни назвал бы красивой, если бы не запах пороха, ещё не выветрившийся из штор.

— У Гроссмана было четыре работодателя, — сказал он вслух, скорее себе. — И, значит, четыре набора секретов, которые он мог перепутать местами. Или продавать намеренно.

Птицын промолчал — то было молчание человека, которому приказали молчать конкретно.

Портфель вскрыли в присутствии представителей всех четырёх держав — процедура заняла три часа препирательств о том, кто первым коснётся замка. Внутри — три вещи: блокнот с записями синхронного перевода, начатыми и не законченными; фотография женщины, немолодой, в довоенном платье; и микроплёнка, спрятанная в двойном дне, которую никто, кроме Нарбута, искать не додумался.

— Плёнку — экспертам, — распорядился британский представитель.

— Экспертам каждой из четырёх сторон? — уточнил Нарбут. — По очереди, или разрезать на четыре части?

Никто не засмеялся.

Вечером он вернулся один — с отмычкой, которую комиссия ему официально не выдавала, но и не спрашивала, откуда она у него. Ключ от квартиры, забранный у мёртвого, подошёл к замку без труда: значит, дверь запер сам хозяин, вернувшись домой. Вопрос был не «как вошёл убийца», а «был ли он вообще снаружи».

Нарбут сел за стол Гроссмана и раскрыл блокнот. Записи перевода обрывались на середине фразы — совещание, которое Гроссман переводил синхронно для представителей всех четырёх миссий, было прервано. Чем?

Он сверился с расписанием заседаний Комиссии за минувший день. В четыре часа пополудни — закрытая встреча по вопросу репатриации военнопленных. Присутствовали по одному офицеру связи от каждой стороны. И переводчик — единственный человек в комнате, понимавший все четыре языка сразу и не обязанный хранить верность ни одному.

На следующее утро Нарбут пригласил всех четверых офицеров связи — американца, британца, француза и Птицына — в ту же квартиру на Юденгассе. Дождь за окном не прекращался вторые сутки.

— Гроссман переводил встречу, на которой каждая сторона говорила то, что не предназначалось для трёх остальных, — начал он. — Синхронный перевод — работа доверия. Но доверие в этом городе — валюта, которая обесценивается быстрее шиллинга. Кто-то из вас понял, что Гроссман смешивает переводы — недоговаривает одной стороне то, что узнал от другой. Или, хуже, продаёт разницу.

— Обвинение? — резко спросил француз.

— Наблюдение, — поправил Нарбут. — Гроссман вёл блокнот на четырёх языках сразу, страницы перемешаны без всякой системы — кроме одной: записи о вашей встрече обрываются ровно там, где, по расписанию, должен был начаться перерыв на кофе. Пятнадцать минут, когда переводчик остаётся один в комнате с документами всех четырёх сторон.

Он положил на стол фотографию женщины в довоенном платье.

— Это не жена Гроссмана — тот овдовел ещё в сорок пятом. Это его сестра, интернированная под Прагой, всё ещё числящаяся среди пропавших. Человек, который надеется вытащить сестру с той стороны границы, охотно продаст, что узнал в перерыве на кофе, — тому, кто пообещает найти её. Вопрос лишь — кто из вас четверых это пообещал первым.

Тишина в комнате стала другого сорта — не выжидательной, а тяжёлой.

— Плёнка в портфеле — не то, что Гроссман продал, — продолжил Нарбут. — Это то, что он придержал. Страховка. Копия того, что он передал покупателю, — на случай, если обещание о сестре окажется пустым. Он был не предателем, а человеком, который торговался за единственное, что у него осталось. И кто-то из вас, узнав, что он оставил себе копию, пришёл забрать и её, и жизнь заодно.

Птицын шевельнулся первым — не потому, что был виновен, а потому, что был единственным, кому нечего было терять от разговора. Именно поэтому Нарбут смотрел не на него, а на британца, чьи пальцы на мгновение сжались на подлокотнике кресла — движение слишком мелкое, чтобы быть случайным, слишком заметное, чтобы быть невинным.

— Комиссия направила вам запрос о судьбе Ирены Гроссман ещё три недели назад, — сказал Нарбут негромко, обращаясь уже прямо к британцу. — Ответ пришёл вчера. Отрицательный. Вы знали это за день до его смерти и не сказали ему.

Британец не ответил ни да, ни нет. Но и не встал, чтобы возразить — а в этом городе молчание значило больше, чем любые слова.

Плёнку в итоге разделили — по частям, поровну, к негодованию всех четырёх сторон одинаково. Дело закрыли как «внутренний инцидент», не подлежащий огласке ни в одной из четырёх юрисдикций разом — формулировка, изобретённая специально для случаев, когда правда была бы неудобна всем поровну.

Нарбут вышел на Юденгассе, когда дождь наконец стих. Ключ от квартиры Гроссмана он оставил себе — не как трофей, а как напоминание: в городе о четырёх сторонах у истины всегда есть пятая, ничья, и, как правило, именно она платит по счетам первой.

Глава 2

Рассказ второй из цикла о Викторе Нарбуте

Голубь с Грабена

Зима в Вене в этом году выдалась злой — не той хрустящей, открыточной зимой, что бывает на довоенных рождественских марках, а мокрой, серой, с ветром, который выворачивает зонты наизнанку прямо у входа в кафе «Централь». Нарбут сидел там уже второй час, за столиком у окна, откуда просматривался весь Грабен — пешеходная улица, единственная точка в городе, где все четыре сектора формально не начинались и не заканчивались, а просто перетекали друг в друга под вывесками магазинов.

Человек, которого он ждал, не пришёл. Вместо него пришла записка — принёс её мальчишка-газетчик, за монету, не зная от кого.

«К. мёртв. Голубятня. Приходите один».

Подписи не было. Но почерк Нарбут узнал — это была рука Йозефа Крамера, мелкого чиновника французской миссии, который последние полгода снабжал его слухами в обмен на банки американской тушёнки. Крамер был мелкой сошкой, но осторожной, и записки вроде этой не рассылал никогда.

Голубятня стояла на крыше доходного дома на Кернтнерштрассе — французский сектор, буквально в двух шагах от Грабена. Хозяин голубятни, старик по фамилии Вайс, разводил почтовых голубей ещё с довоенных времён, и в городе, где телефоны прослушивались всеми четырьмя сторонами одновременно, а письма просматривались с той же методичностью, голубиная почта внезапно снова стала иметь смысл — архаично, глупо, и именно поэтому надёжно.

Крамер лежал у клеток, лицом вверх, с проломленным виском. Крови на полу было немного — либо ударили не сильно, либо сдвинули тело уже после.

Вайса, хозяина, не было — сосед сказал, что старик уехал к дочери в Линц ещё три дня назад.

Нарбут присел у тела. В нагрудном кармане Крамера — пусто, кроме зажигалки и трамвайного билета. Ни бумажника, ни документов, ни того, что обычно называют «уликой» в детективных романах. Убийца забрал всё, кроме одной вещи: на левой руке покойного, зажатая в кулаке настолько крепко, что пальцы пришлось разгибать, — одинокое голубиное перо.

Символ? Или то немногое, что Крамер успел выхватить у нападавшего — вырвать перо из клетки в последней попытке за что-то ухватиться?

Нарбут пересчитал клетки. Двадцать шесть голубей на месте. Одной клетки не хватало — пустая, с распахнутой дверцей, будто птицу выпустили нарочно.

— Почтовый голубь, — сказал он вечером полковнику Хейлу, разложив на столе схему голубятни, — это связь без телефонной станции и без почтового ящика. Идеально для человека, который хочет передать что-то через границу секторов, минуя все четыре контрольных поста разом. Крамер не держал голубятню сам — он ею пользовался. Вопрос: что он отправил и кому.