Звезды над Кореей: Хроники утраченной истории

Мы с Эдом хотели исполнить последнее желание моего отца: сделать благотворительный вклад в пользу старшей школы Конджу в честь нашего деда. А заодно избежать хлопот, связанных с продажей огромного куска земли, расположенного за океаном, да еще в условиях волатильного рынка недвижимости. Проект «Фамильная земля» стал для меня по факту полноценной работой и помог справиться с горем утраты. Разнообразие задач, кипы бумаг – всё это смягчило боль от свежей раны, вызванной внезапной кончиной отца. Я с головой ушла в административные обязанности, я находила утешение в сознании, что цементирую папино наследие, выполняю его последнее желание. Благодаря этому дару ученики школы смогут получать образование в течение жизни многих поколений.

Понадобились одобренные юристом документы, состоящие из сотен страниц, многократные поездки в Сакраменто и Салем за апостилями, отправка документов в Корею мистеру Ли на утверждение в органах власти – и вот наконец в январе 2019 года гранитная гора передается в дар старшей школе Конджу.

* * *

С тех пор прошел почти год. И вот нас ведут в кабинет директора. Там стоят семь мягких кресел, перед каждым – табличка с именем, сделанная из толстой бумаги. Дети в восторге: их считают такими важными особами, что каждому выделили его собственное, личное место! Как сейчас модно у тринадцатилетних подростков, Оуэн надвигает на лицо капюшон своей красной парки и так туго затягивает на нем шнурок-кулиску, что остаются видны только губы и нос. Стив похлопывает сына по плечу. Этим он ненавязчиво намекает, что тот должен обнажить свою внушительную «тыкву» и вести себя с надлежащим уважением. Я бросаю взгляд на Кики, она кивает мне в ответ. Девочка отлично держится в присутствии директора – человека с добрыми глазами, которого мы видим впервые в жизни.

Директор велеречиво благодарит нас за щедрый дар, сделанный школе. Мистер Ким переводит его речь. Секретарь подает чай. Директор ведет нас в импровизированный зал, посвященный истории школы. Вдоль стен там стоят застекленные витрины, где выставлены сотни разных призов, мемориальных табличек, фотографий в рамках. Целый раздел посвящен самому знаменитому выпускнику школы – Паку Чанхо. Это первый уроженец Южной Кореи, который стал игроком Главной лиги бейсбола.

Я выхватываю взглядом цветную фотографию, на которой запечатлен надгробный камень моего деда, который стоит на Национальном кладбище. Это фото привез в школу мой отец, когда побывал здесь в последний раз. Я объясняю мистеру Киму, что мы планируем развеять сегодня прах папы у подножия надгробия.

Стив фотографирует список школьных директоров (в нем есть и имя японца, который выгнал моего деда из школы), а также памятную табличку в честь дедушки как патриота Южной Кореи. Кики носится вокруг, потрясенная исполинскими размерами кубков, которые стоят в витринах. Леворукий питчер Оуэн так и прилип к витрине с личными вещами Пака Чанхо. Директор сообщает, что к церемонии по случаю сотой годовщины основания школы, которая грядет в 2022 году, планируется перенести все экспонаты в более основательное пристанище.

* * *

Мои родители пожелали, чтобы их кремировали, а не похоронили в земле. Смерть папы в апреле 2018 года случилась настолько внезапно, что мы даже не успели спросить у него, в каком месте развеять его прах. А мама уже при жизни была слишком далеко, чтобы высказать какое-то мнение на сей счет. Так всё-таки где? Может быть, в Орегоне, где они поселились после выхода на пенсию? В Техасе, где они прожили дольше всего? В Корее, где они родились? Где они хотели бы остаться навеки после смерти? Какое место являлось для них домом?

Эд предложил побережье Орегона. Папа поговаривал, что хотел бы собрать там всю семью после того, как закончит лучевую терапию. Мы даже забрали маму на выходные из ее учреждения. Папа любил Орегон. В «Мирабелле» он стал душой компании. Шутил с персоналом регистратуры, здоровался по имени с каждым проживающим и сотрудником. Он был общительным, говорливым, и, хотя при разговоре он по-прежнему впадал в профессорский тон, его окружали люди, способные оценить огромные сокровища знаний, которые вмещала его крупная, мозговитая корейская голова. Ему там было настолько спокойно и безопасно, что он даже позволял себе роскошь слушать других и сопереживать им.

Вот и получилось, что мы действительно собрались всей семьей на побережье Орегона – но только без папы. Для мамы путешествие в городок Кэннон-Бич стало последней поездкой в жизни. Отделение, где она лежала, дало нам в аренду инвалидное кресло. Самой трудной задачей оказалось загрузить маму в автомобиль, а после выгрузить из него – а ведь когда-то она была такой худенькой! Да, в больничном заточении ее основательно разнесло. Каждый день ее главным удовольствием была вазочка шоколадного мороженого после обеда.

Говорить она не могла и только утвердительно или отрицательно кивала, когда я задавала ей вопросы.

– Хочешь водички?

– Тебе удобно?

– Тебе нужно в туалет?

Во время поездки мы с Эдом по очереди рассказывали маме обо всем, что происходит вокруг.

– Мы сейчас едем на побережье, туда час пути.

– Мы собираемся развеять половину папиного праха на холме над Кэннон-Бич.

– Помнишь, как ты бывала здесь с папой, когда вы жили в Тигарде?

Мама выглядела смущенной. Грустной. Она улыбалась, лишь когда встречалась глазами с кем-то из своих внуков. В них она видела будущее.

* * *

Во время нашей поездки в Корею прах родителей носит при себе Эд. Папа закупорен в экологичную картонную трубку, которую украшает репродукция вангоговских «Ирисов». Мама едет в таком же контейнере, только его покрытие имитирует узор древесины. Ее вместилище выглядит более абстрактно, оно теснее связано с природой, хотя сама она страдала аллергией на деревья, цветы, траву – практически на всё, что растет на улице. У Эда плечи широкие, они могут вынести этот груз. Мои – не могут.

Когда папа умер, распорядитель похорон предложил, чтобы дети написали письма, которые потом сожгут вместе с телом. Кики построила из конструктора «Лего» погребальный костер, а Стив его сфотографировал и распечатал снимок. Оуэн характерным почерком пятиклассника накорябал короткую записку. Он глубже всех ощутил смерть моего отца – у него была особая связь с «дедой». Связь, которую укрепляли проблемы с математикой и вкусные блинчики.

Папина смерть стала для нас шоком. Я больше не смогу через день звонить отцу по телефону. Он больше не сможет спросить, как прошел у Оуэна матч по американскому футболу, какую остроумную шутку отпустила Кики и как у нее прошел пеший поход. Никогда не увидит Брауни – нашу собаку, которую мы спасли в Корее с мясной фермы. И никогда не осуществит свое самое главное желание: присутствовать на выпускном вечере Оуэна в 2024-м. В том самом году, когда папе должно было исполниться девяносто лет.

А что же мама? Когда я наблюдала ее угасание, растянувшееся на десять лет, мне становилось тошно, как от морской болезни. Она качалась туда-сюда между ясным сознанием и сумеречной помраченностью, пока наконец тьма не взяла над ней верх. К моменту, когда она покинула наш мир, от нее оставались только тело и животный инстинкт выживания. Может быть, для художника это как раз идеальный способ уйти. И хотя взять в руки кисть мама уже не могла, возможно, она мысленно витала внутри абстрактных акварельных пейзажей, которые рисовала на протяжении всей своей жизни.

Когда я училась в старших классах, папа сказал мне, что они с мамой планируют пожертвовать свои тела науке, чтобы от их трупов была какая-то польза.

Я сморщила нос от отвращения. Стала просить: «Пожалуйста, не надо! Я не хочу, чтобы какой-то чужой человек кромсал ваши тела в анатомическом театре. Это гадко, мерзко!»

Я потом так и не поняла, прислушался ли он ко мне – слишком уж много времени у него уходило на то, чтобы что-то решать. Он был безумно медлительным: взвешивал все плюсы и минусы, факты и цифры, отсеивал эмоции и предрассудки – использовал собственную версию научного метода, прежде чем прийти к какому-либо выводу. Возможно, когда мой отец составлял завещание для себя и мамы, он принял в расчет и мою подростковую реакцию. В общем, оказалось, что их нужно кремировать. Вопрос о том, проводить ли прощальную службу в церкви, был оставлен на усмотрение живых.

Половина их праха будет развеяна в США. Другая половина – в Корее. Так решили мы с Эдом. Мама и сердцем, и умом была глубоко связана со своим детством, которое прошло в Сеуле. Это место находилось в самом средоточии ее существа; даже атрофия, поразившая мозг, не смогла вытравить его из маминой памяти. Правда, от Сеула, который она помнила, уже не осталось ничего, кроме парка Тхапголь и дворца Кёнбоккун[5]. Всё остальное погибло во время войны.

Папин же прах следовало развеять над могилами его родителей на Национальном кладбище.

* * *

30 декабря 2019 года, в день, когда Кики исполняется одиннадцать лет, мы собираемся в парке Тхапголь, в двух шагах от нашего отеля. Сто лет назад, когда Корея была японской колонией, именно в этом месте зародилось движение за независимость. 1 марта 1919 года Чон Джэён зачитал здесь корейскую Декларацию независимости и призвал толпу к протесту против власти японских колонизаторов.

Я, Кики, Оуэн – мы трое кутаемся в теплые парки фирмы North Face, купленные в аутлете на Гилман-стрит в Беркли. Мы хорошо подготовились: удлиненное нижнее белье, теплые боты, шерстяные носки, шапки. Стив до нашей свадьбы ходил в горы, жил в кемпинге в Высоких Сьеррах, так что у него зимнее обмундирование уже было в наличии. Сегодня утром он вышел раньше нас и уехал вместе с нашими восьмидесятилетними родственниками – только эти старики способны так стойко переносить минусовую температуру. Они, знаете ли, войну пережили, холод для них ерунда.

Четыре года назад, когда мы в последний раз съездили в Корею всей семьей, мы побывали в парке Тхапголь вместе с моими родителями. Мама сказала, что это ее любимое место в Сеуле. После уроков она играла здесь до темноты со своей лучшей подругой Чонхва. Тогда мама еще говорила по-английски, но пользовалась этим языком, только чтобы поделиться каким-то воспоминанием из прошлого, из своей жизни до 1962 года, когда она уехала из Кореи в Соединенные Штаты. Мы попытались отыскать место, где стоял дом ее детства, – где-то за отелем, в котором мы остановились. Мы брели мимо магазинов металлической посуды, ресторанов, где подают блюда из свиной пашины, мимо лавок, торгующих бумагой из шелковичной коры, мимо длинного ряда витрин, заполненных кистями для суми-ё, сделанными из конского волоса. Некоторые из этих «кисточек» были ростом с Кики. Но мама сказала: нет, она ничего здесь не узнает.

Прах моей матери мы решили развеять за лесополосой, вдали от главной аллеи парка. Я заранее проконсультировалась с маминым братом – Осамчхуном, как называют по-корейски дядю по материнской линии. Он сказал, что, строго говоря, развеивать кремационный пепел в публичных местах в Южной Корее запрещено законом, но люди всё равно это делают сплошь и рядом.

Выбрав одну особенно красивую сосну, мы становимся возле нее в кружок. Стив следит за тем, что делается вокруг. Эд звучным баритоном начинает речь – и я невольно вспоминаю, как он пел в душе песни группы Red Hot Chili Peppers, когда был старшеклассником. Да, у моего братишки действительно абсолютный слух.

Оуэн вертится. Он бы предпочел сейчас попинать мячик. Кики смотрит на всё широко распахнутыми глазами. Она унаследовала от бабушки не только азиатскую грушевидную форму лица, но и ее эмпатию – нунчи[6]: девочка сейчас ощущает волны горя, которые испускают тела взрослых. Ей не удалось достаточно близко узнать бабушку, на которую она так похожа. Кики видела мою маму только в дни угасания – она осталась для нее силуэтом с нечеткими очертаниями, полустершимися, как борозды на поверхности мозга, который слишком скудно снабжается кровью.

Мы все произносим по несколько слов. Их мгновенно уносит ветер. Я концентрируюсь на своих родных, которые стоят кружком передо мной, на сосне, на широко распахнутых глазах дочери, на красной парке Оуэна, на холодном ветру, от которого у меня леденеют губы. На эхе, которое раздается, когда комок пепла со стуком ударяется о замерзшую землю. Вот всё и закончилось…

Затем мы пьем чай с десертом в кафе, которое стоит в начале улицы Инсадон, прямо напротив входа в парк. Я там бывала десятки раз, и в каждый мой очередной приход оказывалось, что заведение успело сменить название на новое. Моя мать всегда водила меня туда, потому что любила сладости. Сладкие красные бобы поверх десерта «бритый лед», печенье якква с медовой начинкой, рулет со взбитыми сливками внутри, хрустящие шоколадные круассаны…

И вот сейчас, поминая маму, мы лакомимся десертами и рассказываем байку о том, как Чон однажды в одиночку съела на Рождество целую коробку конфет от See’s Candies – ее самых любимых.

* * *

Господин Ким и господин Пак везут нас на Национальное кладбище, расположенное на окраине Тэджона. Дорога занимает около двадцати минут. На месте нас встречают двоюродный брат моего папы (я его зову Аджосси[7]), его жена и их сын Инкюн. Аджосси – сын папиной тети, единственной сестры моего дедушки. Я жила с ним и его женой, когда приезжала в Корею в 2000 году. А Инкюн в это же время гостил у моих родителей в Хьюстоне – там он ходил на курсы английского при университете Райса. Такая вот вышла программа обмена в рамках одной семьи.

Гроб моего деда Ли Чхольха. Церемония перезахоронения.

12 октября 1995 года, Национальное кладбище, Тэджон

Все корейцы всхлипывают, когда Эд развеивает прах моего отца у подножия гранитного надгробия. На нем высечены два имени. Первое – «патриот Ли Чхольха». Рядом, более мелкими буквами, написано: «Мин Гымсун». Это его жена, наша Хальмони. Корейской родне тоже нужно время и место, чтобы оплакать смерть моего отца. Я благодарна тем папиным родственникам, которые смогли присутствовать на церемонии, – среди всей его родни только им было не все равно. У папы не будет никакого ритуала, никаких поминок, никакого иного памятника – только люди, которые хранят его в своих сердцах.

Стоя перед надгробием, мы делаем десятки снимков. Холодное январское солнце светит нам в глаза. Кики бежит наперегонки с Оуэном по главной лестнице, которая ведет на верхний уровень захоронений, где лежат южнокорейские патриоты. Ей почти удается поймать брата. Дети так долго стояли без движения – пусть побегают.

Пока развеивали прах моих родителей, я не обронила ни слезинки. Я иссохла, как пустыня. Но вернувшись домой, я выплакала свою долю слез. Это случалось в минуты, когда я оставалась наедине с собой – вела машину, гуляла с собакой, просовывала карту в щель терминала в сетевом магазине Trader Joe’s. И в конце концов чаша моя опустела.

Перезахоронение

Сегодня моего деда, Ли Чхольха, похоронят во второй раз.

12 октября 1995 года. Национальное кладбище в Тэджоне, в Южной Корее. Минуло почти 60 лет с того дня, как дедушка был похоронен в первый раз. Тогда, в 1937 году, мой прапрадед смотрел, как останки его двадцатисемилетнего сына опускают в могилу на склоне горы – в ту могилу, которую пожилой глава семьи предназначал для себя самого.

В этот раз гроб окружают офицеры в парадной форме. Они салютуют, воздавая честь покойному.

Сейчас Корея уже является независимым государством. И пусть даже страна рассечена надвое, зато она больше не колония Японии.

На новых похоронах присутствуют старший сын умершего, его невестка, внучка и внук – все они только что совершили трансатлантический перелет из Соединенных Штатов.

И в этот раз моего деда сопровождают в могилу почести, а не позор.

На похоронной фотографии – это единственное фото, которое осталось от покойного, – запечатлен мой девятнадцатилетний дедушка, которого я никогда не знала. Видно, что он опустошен и потрясен – потрясен своим арестом. Веки у него отяжелели от усталости, волосы коротко острижены (не знаю, сам он сам сделал такую стрижку или его остригли тюремщики). Отсутствие волос подчеркивает, какой у него большой квадратный лоб. Это фамильная черта, которая перешла по роду к моему брату Эду – он только что выпустился из университета и сейчас как раз в том же возрасте, что и юный дедушка на фотографии. Именно Эду сегодня выпала честь нести вставленное в рамку фото нашего деда под палящими лучами раннего осеннего солнца.

Эту фотографию мой отец отыскал в 1992 году с помощью одного своего однокурсника, вернее с помощью аспиранта, который учился у его однокурсника по Сеульскому национальному университету.

Отчаявшийся. Опустошенный. Широкие плечи дедушки выдвинуты вперед, из-за этого мешковатая роба с зазором отходит от шеи. Щеки еще сохраняют небольшую детскую пухлость. Углы сомкнутого рта опущены. А вот надпись на ленте, которая повязана через плечо, исчезла. Это мой отец замазал ее корректирующей жидкостью.

Пока мы с папой шагаем вслед за Эдом по большой лестнице, которая ведет на верхний уровень кладбища, я спрашиваю у отца, почему он отредактировал фотографию. «Это было неприлично», – шепчет он в ответ. Я начинаю спорить. Может, он пытался таким образом сохранить лицо перед родней, скрыть тот факт, что для погребального портрета пришлось взять фото из полиции? Неужели папа до сих пор стыдится того, что его отец сидел в тюрьме и был коммунистом? Тут мама хватает меня за руку и делает страшные глаза – это сигнал, чтобы я закрыла рот. Никаких споров в присутствии родственников! Пока мы ехали в машине, мама и так отругала меня за то, что на мне не юбка, а штаны от пурпурного шелкового костюма – от юбки я отказалась, потому что не хотела в жару надевать колготки.

Во главе процессии шагают солдаты. Они останавливаются перед рядом разверстых могил и синхронно вращают винтовками. Потом военные маршируют прочь, предоставляя родственникам возможность собраться перед могилами предков. Отрывистые выкрики военных команд разносятся уже внизу, в долине. Я пытаюсь перехватить взгляд Эда, чтобы безмолвно подбодрить его, но он всё время упорно смотрит вниз. Я вижу, что он нервничает, беспокоится, робеет. Боится, что может сделать что-то неправильно, поставить всю семью в неловкое положение.

Карточка из тюремного досье моего деда. Лицевая и оборотная стороны. 1930. Фотография любезно предоставлена Национальным институтом истории Кореи

Отец что-то шепчет Эду на ухо. Брат, который обливается потом в своем черном шерстяном костюме, ставит фотографию дедушки на низкий столик, застеленный белой тканью. Потом поворачивается и вопросительно смотрит на отца, ожидая дальнейших указаний. Папа поднимает вверх два пальца. Почти двухметровый Эд покорно опускается на колени и склоняет голову перед портретом. Потом встает и еще раз повторяет поклон. Мой отец и все родственники-мужчины, которые присутствуют на церемонии, следуют его примеру. Мама и все остальные женщины, в том числе и я, стоят позади мужчин, как того требует обычай.

Два дня назад кости моего деда вынули из могилы, находящейся на семейном кладбище. Оно расположено высоко в горах, окружающих город Конджу. Дед, которого я не знала, существует здесь и сейчас в виде скелета, археологического артефакта – его извлекли из деревянного гроба, который уже и сам начал рассыпаться. Это своего рода восстание из мертвых – ради того, чтобы получить второй шанс на увековечение памяти. Кости молодого мужчины превратились в реликвию эпохи, о которой до сего дня никто не хотел вспоминать. Дедушкин скелет, испещренный крапинками и царапинами, теперь покоится в сверкающем серебристом гробу, накрытом южнокорейским флагом. Гроб стоит рядом с низким столиком, на который поставили фотографию.

Хотя надпись на ленте, которую закрасил мой папа, гласила, что дедушка – политзаключенный, отныне он больше не считается государственным преступником. Он уже не наивный паренек из сельской глуши, которого выгнали из школы за то, что он надел традиционный корейский костюм на церемонию по случаю дня рождения японского императора. Не юноша, перебравшийся в Сеул, чтобы влиться в студенческое движение, цели которого он вряд ли полностью понимал. Не преступник, которого схватили, когда он расклеивал подстрекательские листовки, и четыре года держали в тюрьме (мой отец вырос, веря именно в эту версию).

В этот теплый октябрьский день выясняется, что дедушка, которого я никогда не знала, – патриот, националист, борец за свободу, который выступал против власти японцев в те времена, когда Корея являлась колонией империи. Для своей консервативной дворянской семьи он отныне герой и мученик, а вовсе не паршивая овца.

Хотя я старше Эда на шесть лет, произнести речь на церемонии попросили не меня, а моего брата. Он читает по-английски Псалом 23 – тот фрагмент, который больше всего любила моя бабушка. Корейский язык Эд никогда не учил.

«Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться».

Эд – наследник и помазанник; первый сын первого сына и так далее, на протяжении пятнадцати поколений. На данный момент я решаю не бунтовать против корейского патриархата. В конце концов, мы же в древней стране. Да и вообще, я просто счастлива, что мне не придется скандировать пассажи из Библии – книги, которую я давно отвергла, – перед сборищем родственников, с которыми я едва знакома.

Потом мой отец читает стихотворение, которое начертано на надгробном камне деда. В нем увековечена память о Ли Чхольха, он же Сунъя, что означает «поле звезд» (это подпольная кличка, которую дали ему товарищи):

Его воля откликается эхом в наших сердцах.Ее звенящие всплески разносятся над горамиИ перелетают океаны.

Остальные родственники смотрят на церемонию, стоя за белой лентой. То же самое делают больше десятка других семей, которые стоят перед могилами своих собственных почитаемых предков.

Каждый член семьи, у которого хватило на это здоровья, сейчас присутствует здесь, на Национальном кладбище в сердце Южной Кореи. Дедушкины кузены из Конджу, его городские племянники и племянницы из Сеула, его сыновья, эмигрировавшие в США, дети его старшего сына, в том числе Эд – наследник по мужской линии. Но интерес к прошлому испытываю именно я – американская внучка, женщина двадцати девяти лет от роду.

Именно я ощущаю потребность понять, кем был мой дед.

Да, здесь собрались все – не считая моей бабушки, Хальмони. Она решила остаться у себя в двухкомнатной квартире, которая расположена в Сеуле, в районе Чамсиль.

С моим дедушкой она не хочет иметь ничего общего. Она всю жизнь пыталась забыть красивого мужчину с фотографии, который оставил ее с двумя маленькими сыновьями – их ей пришлось растить в одиночку. В 1936-м, в год смерти мужа, она пережила оккупацию, затем, после поражения японцев во Второй мировой, распад страны на две части, а потом и разрушение Сеула во время Корейской войны.

Хальмони заново выстроила жизнь своей семьи благодаря тяжелому труду и глубоко въевшихся в нее навыков выживания – до этого она и сама не подозревала, что они у нее есть. После смерти мужа она работала портнихой. В 1950-е годы помогала вести дела в сиротском приюте под названием «Небесный сад» – он находился в окрестностях Тэджона, в двух милях от Национального кладбища. И всё это время жизнь бабушки омрачала запятнанная репутация покойного мужа – предателя, коммуниста, преступника.

Нет, сейчас, когда прошло столько лет, она не готова всё это вспоминать. Даже несмотря на то, что честное имя ее супруга уже восстановлено.

Мой брат Эд на церемонии перезахоронения останков дедушки

Групповое фото нашей семьи: я, мои родители, Эдвард, мой дядя Ынсук и другие родственники моего отца на церемонии перезахоронения

Наследие

Во время моего первого в жизни перелета в Корею – это было в 1976 году – стюардесса заперла меня в туалете. Замок защелкнулся в момент, когда я села пописать. Я, как хорошая девочка, помыла руки и постучала в дверь. И всё ждала, ждала, пока очки в тонкой металлической оправе не начали сползать у меня с носа. Потом самолет попал в зону турбулентности, и меня шмякнуло об стену. Тут я уже принялась колотить в дверь кулаком, сдерживая желание заорать во всё горло.

К счастью, приятный мужчина-кореец – у него было кресло в ряду возле туалета – услышал мой стук и выпустил меня. Я поклонилась ему, сказала «спасибо». Он уселся обратно, стараясь не встречаться со мной взглядом. А я водворила очки обратно на нос.