Поцелуй меня нежно

— Ага, — бросил он и, прежде чем Алиса успела что-либо добавить или хотя бы осознать произошедшее, захлопнул дверь перед её носом, оставив её стоять на лестничной клетке в полной растерянности.

Алиса осталась стоять на лестничной клетке, ошарашенная такой реакцией, которая была хуже любого скандала. Ей показалось, что она только что разговаривала не с живым человеком, а с каменной стеной, с бездушным автоматом, который не способен на эмпатию. Он не извинился, не пообещал исправиться, не проявил ни малейшей заинтересованности в том, что ей было нужно. Он просто согласился, но в этом его коротком, рубленом «ага» было столько пренебрежения, столько равнодушия, столько холодного безразличия, что Алиса почувствовала себя униженной и растоптанной. Она вернулась домой, тихо прикрыв за собой входную дверь, стараясь не шуметь, как будто в этом все еще был какой-то смысл.

— Ну что? — спросил Максим, выглядывая из кухни, где он, судя по всему, нервно мерил шагами пространство. — Удалось с ним договориться?

— Не знаю, — честно ответила Алиса, прислонившись спиной к двери и прикрыв глаза. — Он сказал «ага» и закрыл дверь. Прямо перед моим носом.

— И все? — удивился брат.

— И все, — подтвердила она.

— Ну, хоть не послал матом, — усмехнулся Максим, пытаясь разрядить обстановку. — Будем надеяться, что он тебя услышал и сделал выводы.

Но Алиса знала, что дело не в этом. Она чувствовала это какой-то глубинной, почти животной, первобытной интуицией, которая редко её подводила. Этот человек был не просто шумным соседом, который не догадывается о существовании других людей. Он был хищником, вторгшимся на их территорию, в их заповедник тишины и покоя. И он даже не посчитал нужным её заметить. Она была для него пустым местом, досадной помехой, на которую не стоит тратить ни времени, ни эмоций. Это чувство — быть стертой, несуществующей, невидимой — было, пожалуй, даже хуже самого громкого шума. Оно царапало изнутри, оставляя неприятный, ноющий осадок в душе.

Вечер прошел в тревожной, наэлектризованной тишине. Музыка за стеной больше не играла, но Алиса не могла расслабиться ни на секунду. Она прислушивалась к каждому звуку, доносившемуся из восемнадцатой квартиры, вздрагивая от любого шороха, от любого скрипа половиц, от любого приглушенного голоса. Обида и какое-то смутное, необъяснимое предчувствие перемен не давали ей покоя, вертелись в голове, не позволяя сосредоточиться ни на книге, ни на разговоре с братом. Она не могла понять, что именно её так задело. Может быть, этот ледяной, равнодушный взгляд, который прошел сквозь неё, как нож сквозь масло? Или грубость, с которой он захлопнул дверь, не дав ей даже договорить? Или осознание того, что их тихая, размеренная, тщательно выстроенная жизнь, которую они так бережно охраняли с братом, только что дала глубокую, возможно, непоправимую трещину?

Ночью она долго не могла уснуть, ворочаясь в постели и прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась ей обманчивой и ненадежной. Ей снились странные, обрывочные, тревожные сны, в которых она бежала по бесконечной, слабо освещенной лестнице, а за ней с оглушительным ревом невидимого мотоцикла гналась темная, бесформенная тень, от которой невозможно было скрыться. Алиса проснулась в холодном поту, с колотящимся сердцем и пересохшим горлом. За окном занимался серый, тоскливый, беспросветный рассвет, обещавший такой же унылый день, как и вчера. Дождь все так же монотонно барабанил по стеклу, словно пытаясь достучаться до неё с каким-то важным сообщением.

Она встала с кровати, накинула на плечи плед и подошла к окну, выглядывая на улицу сквозь мокрое стекло. Внизу, на парковке возле их подъезда, стоял он. Огромный, черный, блестящий от дождевых капель мотоцикл, который выглядел как спящий хищный зверь, готовый в любой момент проснуться и огласить округу своим грозным рыком. Рядом с мотоциклом не было никого, но Алиса знала — его хозяин где-то рядом, возможно, в той самой квартире за стеной, и он уже здесь, уже стал частью её мира, нравится ей это или нет. И от этого осознания по спине пробежал неприятный, колючий холодок. Их тихой жизни пришел конец. Она чувствовала это так же ясно, как приближение грозы, как сгущение туч перед бурей. Это была лишь первая ночь с шумным соседом. И она подозревала, что будет далеко не последней. Она стояла у окна, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на этот черный, зловещий мотоцикл, чувствуя, как в её сердце, где раньше был только уют и покой, зарождается смутная, необъяснимая тревога, смешанная с любопытством. Это был взгляд в новую, неизвестную жизнь, которая началась с грохота и которая, как она подозревала, принесет еще немало потрясений в их с братом маленький, устоявшийся мир. Ей оставалось только надеяться, что этот ураган по имени Сергей пронесется мимо, не разрушив то, что им так дорого. Но, глядя на его мотоцикл, хищно блестевший в рассветных сумерках, она понимала, что эта надежда всего лишь иллюзия.