Наследие руин. Часть 2: Академия

Старик горько усмехнулся и покачал головой.

– Но наше научное сообщество было слишком высокого мнения о себе. Доктора наук и профессора не хотели подчиняться строгому порядку и законам, которые принёс человек с Окраины. Мы ведь привыкли к дискуссиям, а не к дисциплине. В итоге идеи твоего деда были похоронены в бесконечных обсуждениях, симпозиумах и голосованиях. Мы спорили о методах, но никто не хотел уступать.

Он замолчал, разливая кипяток по кружкам.

– Твой дед пробыл у нас недолго. Понял, что мертвецов не научить дышать, и ушёл.

Академики

Вскоре Андрей познакомился и с остальными членами коммуны. Эти тени прошлого, обитавшие в недрах Академии, выглядели не менее уставшими от жизни, чем его первый проводник.

Человека с карабином звали Петровальский, и он, судя по всему, был здесь главным. Остальные академики лениво, но беспрекословно подчинялись его приказам. Высокий и худой, но с холодным и проницательным взглядом, несмотря на почтенный возраст он держался с той естественной уверенностью, которая выдавала в нём привыкшего к власти лидера.

В глазах остальных Андрей лишь увидел застывшее безразличие. Академики давно смирились со своим угасанием. Это были дети и внуки тех самых учёных, что когда-то забаррикадировались здесь в поисках спасения. За десятилетия изоляции они утратили имена, заменив их звонкими фамилиями предков, словно те были титулами или охранными грамотами. Называть друг друга «Петровальский», «Вяхирь» или «Адамченко» означало не просто соблюдать формальность – это был акт верности династиям. В этом мире, где личность ничего не стоила, они цеплялись за свои фамилии как за последний оплот цивилизации, превращая обычное обращение в ритуал почитания.

Андрей внимательно вглядывался в лица семерых собравшихся, пытаясь отыскать среди них продавца книг с рынка. Но его здесь не было. Эти семеро казались более застывшими, более «подземными», чем тот случайный знакомый. Андрей уже открыл рот, чтобы спросить о восьмом, но, вспомнив реакцию Петровальского на подобный вопрос, вовремя спохватился. В этом склепе, где каждое слово взвешивалось на весах их странной логики, лишние вопросы могли только навредить, и он решил промолчать.

Старики устроили парню настоящий допрос. Их интересовало всё, что происходило снаружи, за толстыми стенами Академии. Они дотошно расспрашивали Андрея о последних новостях, о положении дел на Окраине и о том, какие слухи ходят на рынке. В их сухих голосах сквозило высокомерие, но за ним скрывался жадный, почти болезненный интерес затворников к меняющемуся миру, от которого они так усердно отгораживались. Андрей отвечал осторожно, тщательно взвешивая каждое слово, чтобы не сболтнуть лишнего и не вызвать подозрений.

* * *

Через некоторое время Петровальский ненадолго отлучился. Вернувшись, он держал в руках прозрачную стеклянную бутыль. Когда он вытащил тугую пробку, по комнате мгновенно разнёсся резкий, неприятный аромат. Андрей сразу понял, что это спирт. Мать часто использовала его дома для дезинфекции медицинских инструментов, поэтому он хорошо знал этот тяжёлый, бьющий в нос запах.

– Чистый медицинский, девяностошестиградусный, – с едва уловимой гордостью произнёс Петровальский, бережно качнув сосуд. – Наследие ушедшей эпохи. На Окраине о таком, небось, и не слыхивали?

– На Окраине спирт берегут для раненых, – осторожно ответил Андрей, стараясь держать дистанцию. – Свободного нет.

Биолог Вяхирь, сидевший чуть поодаль, сухо, бесцветно рассмеялся:

– Слышите, Петровальский? Протоколы целевого расхода ресурсов у дикарей. Какая ирония. Они используют чистейший антисептик, чтобы продлить агонию безнадёжных белковых тел. В то время как у нас это – единственный оставшийся способ сохранить остатки ясности ума в этом склепе.

– Не умничай, профессор, – осадил его лидер общины, но без злости. Затем взглянул на Андрея и произнёс:

– Ну что, парень, давай за знакомство!

Петровальский первым припал к горлышку, сделал короткий, привычный глоток, даже не поморщившись, и пустил бутыль по кругу. Старики зашевелились, их тусклые глаза лихорадочно заблестели в полумраке кухни при виде заветного сосуда.

Когда очередь дошла до Андрея, он поднёс холодное горлышко к губам, сымитировал глоток и, едва заметно сморщившись для достоверности, поспешил передать бутылку следующему учёному деятелю.

Тощие академики быстро захмелели и даже повеселели. Их допрос сменился сумбурными воспоминаниями о прошлом, а напряжение, царившее в комнате, наконец-то начало спадать.

– А помните Анечку из лаборатории органической химии? – прищурился один, ехидно улыбаясь и обнажая полусгнившие зубы. – Ну ту, родственницу профессора Разумовского! Она тогда проходила практику тут в Академии... Мы с ней решили провести «внеплановый эксперимент» по изучению реакций слияния белковых молекул... прямо в лаборатории! В общем, только мы увлеклись процессом, как в дверь постучал её родственничек... Пришлось мне в одном халате на голое тело прыгать в бак с органическими отходами! Целый час там просидел среди смердящей уксусом ветоши и шелухи от семечек, пока этот старый хрыч не ушёл! У меня потом несколько дней всё тело чесалось.

Остальные академики дребезжаще заржали, закивав головами и толкая друг друга в бока, вспоминая дела давно минувших дней. Было видно, что эта история рассказывалась как старый анекдот, и её все знали дословно.

– Это что! – сквозь смех прошамкал другой, утирая слезу и перехватывая пустеющую бутыль. – Ты хоть в отходах сидел, а вот наш физик, покойный Марк Самуилович, ради её подружки, вообще пошёл на должностное преступление! Его команда тогда как раз разрабатывала электрический массажёр для дёсен, ну он и стащил из лаборатории единственный действующий прототип. Решил, дурак, произвести на неё впечатление своим «научным потенциалом» и устроить массаж шеи для расслабления! Налил ей нашего медицинского, включил прибор в сеть, да только по пьяни с частотой вибрации напутал. Аппарат как заскрежещет, как прыгнет! Вцепился Верочке прямо в волосы, намотал косу на ротор и вырвал к чёртовой матери целый клок! Она визжит, Марк в панике пытается выдернуть шнур!

– И что в итоге? – спросил Андрей, пытаясь поддержать общение и дружелюбный тон.

– Что-что... Списали прибор как «пострадавший в ходе высокоточных испытаний», а лаборантка потом полгода ходила с модной стрижкой «под ноль» и Марка к себе на пушечный выстрел не подпускала!

Старики снова зашлись в дребезжащем хохоте, хлопая ладонями по коленям.

Постепенно взрыв смеха сменился довольным, сытым похрюкиванием и кряхтением. Алкоголь окончательно развязал языки и погрузил комнату в ту особую стадию хмельного тепла, когда буйное веселье уступает место меланхолии.

Один изрядно подвыпивший академик, сидевший в углу, вдруг ехидно ухмыльнулся и, направив взгляд на гостя, затянул скрипучим голосом какую-то глупую старую песню, которую выучил, скорее всего, ещё во времена своей далёкой молодости:

– Будь как дома, путник, я ни в чём не откажу... я ни в чём не откажу...

Андрей абсолютно не понимал, о чём эта песня. А старый академик, похоже, и сам уже не помнил куплетов, раз за разом напевая только дурацкий припев из нескольких фраз:

– Множество историй коль желаешь расскажу... Коль желаешь расскажу...

* * *

Когда в бутылке не осталось ни капли, Петровальский поднялся с места. Спирт как будто вообще не подействовал на него – взгляд седого академика оставался всё таким же трезвым и холодным. Он кивнул Андрею, приказывая идти за ним.

Петровальский отвёл Андрея в каморку рядом с кухней. Помещение было крошечным, со старым продавленным матрасом в углу и затхлым запахом сырости.

– Располагайся здесь, парень, – сухо бросил лидер коммуны. – И помни: носа наружу не высовывать до самого утра. У нас так принято. Завтра решим, что с тобой делать.

В замочной скважине проскрипел ключ, и по звонкому щелчку Андрей понял, что его заперли. После этого самиакадемики тоже стали расходиться. Было слышно, как в коридоре зашаркали ноги, направляясь к подземному бункеру.

Вскоре глухой, тяжёлый лязг металла возвестил о том, что община ушла на покой, наглухо заперевшись в своём подземном убежище и оставив парня в полном одиночестве.

Договор

Андрея разбудили с рассветом. Один из академиков приказал ему следовать за ним в большой приёмный зал, где их уже ждали все остальные.

Зал напоминал роскошную гостиную старинного дворца, искусно перенесённую из ушедшей эпохи в суровый постапокалиптический мир. В родной коммуне Андрея все помещения были скромными и функциональными, и подобное излишество он видел только в старых книгах.

Высокие потолки тонули в непроглядной темени. При слабом проникающем сквозь щели заложенных окон свете были видны остатки поблекшей от сырости лепнины. Стены, обшитые панелями из дорогого дуба, местами потрескались, но на них всё ещё висели старинные картины в золочёных оправах. По центру этого былого величия возвышался длинный обеденный стол из цельного массива дерева. Вокруг него стояли тяжёлые стулья с высокими резными спинками, на которых, будто призраки ушедшего века, восседали хмурые, молчаливые академики.

* * *

Андрей понимал – просто так его здесь не оставят, и решил предложить то, что ценилось в этом мире не меньше еды.

– Я хочу остаться здесь на некоторое время, – твёрдо произнёс он, глядя в пустые лица академиков. – Мне нужно изучить книги из вашей библиотеки. Я ищу след деда, и знания из этих архивов могут помочь мне понять, куда он направился.

Старики переглянулись с нескрываемым скепсисом. Биолог Вяхирь брезгливо поджал губы, словно одно присутствие чужака оскверняло тишину этих стен, а литератор Адамченко замер с карандашом над блокнотом, готовый зафиксировать на бумаге очередную мысль. Андрей не дал им возразить.

– Я пришёл не как нахлебник. Вижу, что ваше оборудование пришло в упадок. Я готов отремонтировать ваши электрические приборы и починить генераторы. Я верну вам свет, а вы дадите мне доступ к библиотеке.

Слово «свет» подействовало на затворников магически. Даже Петровальский, до этого хранивший суровое молчание, заметно вскинул голову. Прагматичный академик, который вчера встретил Андрея у лаза и едва не спустил курок карабина – теперь смотрел на молодого инженера с нескрываемым, жадным интересом. Жизнь в вечных сумерках среди остывающего бетона была тяжёлой ношей даже для тех, кто привык к затворничеству.

После недолгого, на удивление быстрого совещания, которое больше напоминало закрытый симпозиум, они вынесли вердикт.

– Ладно, техник, – подал голос Петровальский, выделяя это слово так, будто оно было низшим научным званием. – Попробуй. Если оживишь хотя бы один сектор солнечных батарей, книги в твоём распоряжении. Но учти: здесь всё – наследие наших отцов, даже если оно покрыто ржавчиной и пылью. Если испортишь то, что ещё работает, заплатишь за это жизнью.

Диверсия

Академики настояли, чтоб Андрей взялся за работу в тот же день. Петровальский лично повёл Андрея наверх. Учёный шёл впереди, при этом уверенно ориентируясь в лабиринте тёмных лестничных пролётов. Он хранил молчание, лишь изредка оборачиваясь, чтобы проверить, не отстаёт ли парень, и этот холодный, контролирующий взгляд не оставлял сомнений – Петровальский не доверяет чужаку ни на миг. На последнем этаже они миновали обитую листовым железом дверь с проржавевшим засовом, и академик размашистым жестом указал на выход на крышу.

Андрея обдало свежим ветром, и его уже привыкшие к темноте глаза заслезились. Он прищурился, разглядывая солнечные панели. Когда-то бывшие вершиной инженерной мысли, теперь они напоминали чешую огромного мёртвого зверя – грязные и безнадёжно заросшие слоем мха. Но Андрей не торопился делать выводы...

* * *

В памяти ожила душная, пропахшая машинным маслом мастерская на Окраине. Андрей словно наяву увидел, как его учитель Ворчун со стуком кинул на верстак тяжёлый разводной ключ и выдернул у него из рук недавно купленный, покрытый слоем окислов автомобильный генератор.

– Куда ты отвёрткой тычешь, инженер недоделанный? – гневно воскликнул старик, качая головой. – Сколько раз твердить: ремонт начинается не с разборки, а с головы. Сначала найди причину, почему всё сдохло! Учись следы читать.

– Да какие тут следы? – попытался оправдаться Андрей, вытирая испачканный лоб. – Обменяли ведь на рынке как рабочий, кабель на обмотке где-то грязью замкнуло просто.

– Просто только прыщ на жопе вскакивает! – передразнил парня Ворчун, подтаскивая генератор ближе к оконному стеклу. – Ты на грязь внешнюю списываешь, думаешь, раз сверху налипло, то в этом и беда. А ты вглубь смотри, характер повреждений оценивай! Каждая поломка оставляет свой чёткий след, её истинную суть нужно внимательно выискивать, а не хвататься за первое, что под руку попалось. Докопаться до причины – это как половину дела сделать...

* * *

Андрей опустился на колени у распределительного узла солнечных панелей и провёл взглядом по кабелям. Его брови поползли вверх. Оплётка не была изъедена временем или крысами – срезы были ровными, чёткими, сделанными чем-то острым. Кто-то целенаправленно вывел из строя ключевые жилы, превратив рабочую систему в бесполезный лом. Потеряв свой функционал, батареи остались без обслуживания и частично пришли в негодность.

Молодой инженер бросил короткий взгляд на приоткрытую дверь выхода на крышу. Там, внутри, старики вели свои бесконечные споры о величии, а здесь, наверху, кто-то методично убивал их последнюю надежду на комфорт. Андрей не стал рассказывать о своих подозрениях. Лишние вопросы в этом месте могли стоить ему доступа к архивам.

Сжав зубы, он начал отсоединять повреждённые блоки и один за другим переносить их в мастерскую.

* * *

Андрей делал свою работу, но кожей чувствовал, как за каждым его движением пристально наблюдают. Академики не спускали с него глаз: то один, то другой по очереди безмолвной тенью вырастали где-то рядом, делая вид, что просто проходят мимо, или подолгу внимательно вглядывались в каждое движение парня из темноты коридоров.

Ему предстояло не просто починить приборы, а сшить воедино разорванные нити чьей-то тайной диверсии, не выдав при этом своего открытия, дабы не привлекать внимания.

Глядя на то, в какой изоляции и взаимном подозрении живут академики, Андрей невольно пришёл к мрачному выводу: внешнему миру не было дела до этих руин, а значит, вредителем был кто-то из своих. В этой герметичной банке, где каждый дорожил лишь своей фамилией, кто-то мог посчитать свет слишком опасным фактором.

Б