Озвучь мне любовь

Писали финальные сцены. Ну как финальные — те, что перед финалом, потому что сам финал «автор ещё передаст». Ага. Автор. Передаст. Через шесть часов сорок минут правок.

В три ночи у меня сел голос. Не драматически — просто устал, как батарейка на морозе. Багрянцев объявил перерыв, исчез и вернулся с кружкой. Прошёл в студию — впервые за всё время зашёл на мою территорию — и поставил кружку на пюпитр.

Молоко с мёдом. Тёплое, не горячее. Ровно такое, каким его пьют чтецы, о чём не знает никто, кроме чтецов.

— Откуда вы знаете про молоко?

— Читал, — сказал он. Своё вечное «читал». — Где-то.

Он не ушёл. Стоял, сунув руки в карманы, и разглядывал студию так, будто впервые видел: пюпитр, поролоновые пирамидки, мой позорный плед в клетку.

— Можно вопрос? — сказал он вдруг. — Почему вы ушли из театра?

Вот так. Без подготовки. В лоб.

— Гуглили меня?

— Готовился к проекту.

— Опять готовился... — Я отпила молоко, выигрывая секунды. — Забыла текст. На премьере. Стояла на сцене восемь секунд молча — знаете, сколько это, восемь секунд на сцене? Вечность и ещё две. Кто-то снял на телефон. Видео посмотрели четыреста тысяч человек. Комментарии я вам пересказывать не буду, вы редактор, у вас воображение профессиональное.

— И вы ушли туда, где текст всегда перед глазами.

Я подняла на него взгляд. Обычно люди на этом месте говорят «да ладно, с кем не бывает» или, хуже, «зато теперь у вас всё хорошо».

— Я ушла туда, где меня не видно, — сказала я. — Голос можно любить, не зная, какое у него лицо. Удобно. Безопасно. Никто не снимет на телефон.

— Знаю, — сказал он.

— Что знаете?

— Как это работает. — Он смотрел на меня, и у него было то самое лицо из первого дня — человека, которому наступили туда, где давно болит. — Когда тебя любят за то, что ты делаешь, но не знают, что это ты. Сначала это спасает. Потом ты понимаешь, что заперся изнутри и дверь открывается только... — он осёкся. На полуслове. Профессионально так осёкся, почти незаметно. — Поздно. Четвёртый час. Допивайте, и по домам.

Он забрал пустую кружку и пошёл к двери. И вот тут я — клянусь, я не собиралась, это всё молоко с мёдом и четыре часа утра — сказала ему в спину:

— Марк. А какая она? Ева?

Он остановился. Спиной ко мне. Плечи у него сделались как у человека, которому в спину не вопрос прилетел, а осколок.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что я четыре года читаю её вслух. Я знаю её лучше родной сестры — как она дышит, где она врёт, где ей больно. А я даже не знаю... — жива ли она, чуть не сказала я. — ...какой у неё голос.

Тишина. Длинная. В студии тишина абсолютная, специальная, за неё деньги плачены — и в этой профессиональной тишине я слышала, как он решает. Что-то большое решает, весом в четыре года.

— У неё был смех, — сказал он наконец, очень ровно. — Такой, что все оборачивались. Даже в плохие дни. Особенно в плохие.

— Был?

Пауза длиной в удар сердца.

— Есть, — сказал он. — Я оговорился. Спокойной ночи, Кира.

Дверь закрылась. Я осталась одна в лучшей акустике города, наедине с кружкой, пледом и его оговоркой.

А в аппаратной, на пульте, который Лика велела не трогать, тихо горела красная лампочка.

Запись шла всё это время.

Глава 7. Стёртая ночь

Кира

Утро после ночной смены имеет свой ритуал: приходишь к двенадцати, наливаешь кофе размером с ведро, открываешь рабочую папку и проверяешь, что ночные файлы легли на сервер.

Файлы легли. Все, кроме одного.

«Session_0317_ambient.wav» — техническая дорожка с включённого студийного микрофона. Та самая, где молоко с мёдом, мой театр, его «у неё был смех». Сорок минут разговора, который не предназначался никому.

Файла не было. Вообще. Ни в папке, ни в корзине, ни в резервной копии.

— Лика, — позвала я нежным голосом, от которого моя подруга обычно вздрагивает. — А кто ночью заходил на сервер?

— Никто. Я в 00:20 уехала, вы в пятом часу закрылись, Марк мне утром ключ-карту... — Она осеклась, глядя в монитор. — Так. Это что?

Я перегнулась через её плечо. В логах доступа, между «04:31 — M.Bagryantsev — logout» и «11:47 — L.Reyer — login», стояла строчка:

«04:52 — удалённый вход — устройство не опознано — скачивание 1 объект — удаление 1 объект».

Один объект. Скачали. И удалили. Через сорок минут после того, как мы ушли.

— Может, глюк? — без уверенности сказала Лика. — Или Марк с телефона подчистил, мало ли что там на дорожку попало...

— Он вышел в 04:31 со своего логина. Зачем ему возвращаться в 04:52 с «неопознанного устройства»?

— Затем, что он параноик? Кир, этот человек заставил меня заклеить камеру на ноутбуке. На студийном ноутбуке. Который смотрит в стену.

Логично. Успокоительно. Я почти согласилась — и тут у Гоши в маркетинговом отсеке взвыло так, что Станиславский на моей заставке, кажется, прижал уши.

Верницкий выпустил «День 74».

Мы смотрели втроём, сгрудившись у гошиного монитора. Белые зубы. Чёрный фон. И заголовок: «Я НАШЁЛ ТОГО, КТО ЗНАЕТ ЕВУ ЛИЧНО».

«Друзья, расследование выходит на финишную прямую. У меня появился источник. Человек изнутри — из ближнего круга Морозовой. Скоро вы услышите голос человека, который знает Еву лично. Не буду раскрывать деталей... скажу одно: этот голос вы все слышали. Много-много раз».

Стоп-кадр. Реклама носков.

— «Этот голос вы все слышали», — медленно повторил Гоша и повернулся ко мне вместе с креслом. Лика повернулась тоже. Даже фикус, по-моему, повернулся.

— Так, — сказала я. — Если кто-то в этой комнате думает, что я...

— Никто не думает! — слишком быстро сказала Лика.

— Все думают! У вас лица думают!

А потом я подняла глаза и увидела за стеклянной перегородкой Багрянцева. Он стоял в коридоре, и по его лицу было видно: ролик он уже посмотрел. И логи, судя по всему, тоже.

Он смотрел на меня секунды три. Потом развернулся и ушёл в переговорку, набирая кого-то на ходу.

И знаете, что самое смешное? Ночью, лёжа без сна, я репетировала, как скажу ему. Прямо так: «Марк, я знаю. Я никому не скажу. Финал за вами, а тыл за мной». У меня даже интонация была отрепетирована — та, которой читают самые важные реплики: тихо и без наигрыша.

Теперь эта реплика не годилась. Теперь любое «я знаю» звучало как явка с повинной.

Глава 8. Проверка связи

Марк

В контрразведке — настоящей, не киношной, я насмотрелся на их работу в командировках — есть скучный, как инструкция к стиральной машине, приём: хочешь найти утечку — раздай разным людям разную «правду» и смотри, какая всплывёт.

Мне понадобилось два часа, чтобы возненавидеть себя за то, что я собираюсь сделать. И десять минут, чтобы сделать.

Три письма. Три «конфиденциальные» детали о Еве Морозовой, все три — выдуманные.

Гоше — что Ева согласилась на онлайн-интервью в день релиза.

Лике — что финал книги Ева решила посвятить «одному звукорежиссёру».

Кире — что Ева приедет на фестиваль. Лично. Инкогнито. В четверг.

Разошлись письма в полдень. К вечеру мне оставалось ждать, какая из трёх уток долетит до Верницкого.

Ждать я не умею. Двенадцать лет в новостях: ждёшь — проигрываешь. Поэтому я сидел в аппаратной и делал вид, что свожу правки, а на самом деле смотрел через стекло, как Соловьёва пишет эпизод из двадцать второй главы — ссору, где герой говорит: «Я не умею терять медленно. Я либо сразу, либо никогда».

Я писал эту реплику про себя. Как всегда. «Ева Морозова» — это карнавальный костюм, под которым можно выйти на площадь и прокричать всё как есть: всё равно все смотрят на костюм.

Соловьёва дочитала, сняла наушники и посмотрела на меня через стекло.

— Скажите, Марк, а вам не жалко их?

— Кого?

— Героев. Она их всё время ставит перед выбором «сразу или никогда». Хоть бы раз кому-нибудь разрешила потихоньку. По чуть-чуть. Как люди.

— Люди так не умеют.

— Люди только так и умеют. Это в книгах все идут ва-банк, потому что автору нужен третий акт. — Она намотала провод наушников на ладонь, аккуратно, кольцо к кольцу. — А в жизни человек может три года носить одну и ту же фразу в кармане и так и не сказать. И ничего. Живёт.

— И что у вас в кармане? — спросил я раньше, чем успел себя остановить.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Оценивающим. Как на реплику, которую можно прочесть двадцатью способами и надо выбрать один.

— Мелочь, — сказала она. — На молоко с мёдом.

В четверг всё решилось.

Верницкий выпустил экстренный ролик. «День 71. СРОЧНО. По моей информации, Ева Морозова появится на книжном фестивале «Переплёт» в эти выходные. Лично. Инкогнито. Я буду там. Мои люди будут там. Если вы работаете на фестивале — пишите мне, вознаграждение гарантирую».

Утка номер три. Кирина.

Я сидел в тёмной аппаратной и слушал, как в висках стучит знакомый военный пульс. Вот и всё. Вот и ответ. Логика замкнулась, список из трёх строчек сократился до одной, дело закрыто.

Только одна деталь не сходилась. Мелкая, как заусенец, и такая же неотвязная.

Файл ночной записи стёрли в 04:52 — я проверял логи десять раз. А Кира в 04:52 стояла на парковке и ждала такси. Я знаю, потому что смотрел в окно переговорки, как она ждёт. Одиннадцать минут. Под козырьком, в моём... в студийном пледе, накинутом на плечи, с кружкой, которую так и не вернула на кухню.

Человек, сливающий записи, не забывает их сначала скачать себе. А этот файл скачали с устройства, которое системный администратор опознать не смог, — «но точно не телефон, скорее ноутбук со спуфингом адреса».

У Киры ноутбук две тысячи двенадцатого года. Она называет его «Барсик» и хлопает по крышке, чтобы заработал вай-фай.

Значит, либо она гениальная актриса.

Либо утка долетела до Верницкого не напрямую. Либо в моём коротком списке не хватает строчки — и кто-то очень хочет, чтобы я смотрел на Соловьёву и не смотрел куда-то ещё.

Я открыл ежедневник и написал две строки.

Первая: «Фестиваль. Не отходить от К.»

Вторая, после паузы: «Спросить у РА, кто ещё имел доступ к договору Штерн».

РА — Регина Альбертовна, директор издательства. Единственный человек в здании, знающий правду. Человек, который четыре года назад сказал мне: «Пиши под женским именем, Марк. Так надёжнее спрячешься». И который подписывал договор, чей скриншот теперь гуляет по интернету.