В царстве славного Салтана. Сказки

Через год, летом 1831 года, Пушкин с женой жили в Царском Селе под Петербургом. Снова свирепствовала холера, и Царское было окружено карантинами. В июле сюда переехал из холерного Петербурга царский двор, и Жуковский, воспитатель наследника престола, стал соседом Пушкина, они встречались ежедневно и читали друг другу все, написанное каждым за долгие месяцы разлуки.

Когда Жуковский прочитал «Сказку о попе…», он был в восхищении и затеял вроде бы шуточное состязание, в котором они с Пушкиным должны были написать по стихотворной сказке, но которое вылилось, в конечном счете, в большое и существенное явление русской литературы. Из сказочных текстов, записанных Пушкиным в Михайловском, оба избрали для себя сюжеты. Жуковский даже два; нянино повествование о Кащее Бессмертном вылилось у него в «Сказку о царе Берендее, о сыне его Иване Царевиче, о хитростях Кащея Бессмертного и о премудростях Марьи-царевны, кащеевой дочери», а текст «Царевна заблудилась в лесу…» стал основой «Спящей царевны». А у Пушкина нянин текст «Некоторый царь задумал жениться…» преобразился в «Сказку о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди». В течение августа оба поэта с удовольствием работали над сказками, а само соревнование их обернулось важным литературным спором, в который оказались втянуты многие современники и в котором решалась судьба русской литературной сказки. Однако разговор об этом впереди.

Сюжет о Салтане занимал Пушкина давно: впервые он записал его в 1822 году в виде короткой программы «Царь не имеет детей…», уложив в ней содержание будущей сказки только в самых общих и приблизительных чертах[10]. Запись няниной сказки «Некоторый царь задумал жениться, но не нашел по своему нраву никого…» довольно пространна и соответствует в общих чертах содержанию «Сказки о царе Салтане». Летом 1828 года поэт уже начинал над ней работать, записал в рабочей тетради первые 14 стихов начала и прозаическую программу продолжения, но тогда же и остановился[11].

Эта радостная, веселая, многоцветная сказка, в которой нет непоправимого зла, а жестокость, злоба и обман, без которых не обходится ни одна сказка, в конечном счете оборачиваются здесь на благо героев, была закончена 29 августа 1831 года.

Пушкин избрал для нее стихотворный размер, каким до сих пор не писал, – четырехстопный хорей с парными рифмами, мужскими и женскими попеременно. Интересно, что и Жуковский избрал тот же размер для своей «Спящей царевны», но только с мужскими рифмами. Возможно, поэты договорились использовать один размер в своей работе. В том и другом случае получился стих свободный и живой, вполне соответствующий «отрывистому слогу сказки», гармонирующему с наивным сказочным тоном. Верно угаданный размер оказался наиболее подходящим для рифмованного стиха сказки, и позже Пушкин написал им «Сказку о мертвой царевне и семи богатырях» и «Сказку о золотом петушке». А в будущем им воспользовался и П.П. Ершов для своего «Конька-горбунка», которого наравне со сказками Пушкина приняла и затвердила вся Россия.

Первым отозвался на сказки двух поэтов Гоголь, слушавший их в августе в Царском Селе. Через некоторое время (2 ноября 1831 г.) он писал своему приятелю Данилевскому: «Почти каждый вечер собирались мы, Жуковский, Пушкин и я. О, если б ты знал, сколько прелестей вышло из-под пера сих мужей! У Пушкина… сказки русские народные – не то, что "Руслан и Людмила", но совершенно русские… Боже мой, что-то будет далее? Мне кажется, что теперь воздвигается огромное здание чисто русской поэзии». Гоголь первый осознал тот огромный шаг в становлении народного начала русской литературы, который делал Пушкин, и одновременно чутко уловил разницу между созданиями двух поэтов.

Е. Рейтерн(?). Портрет В.А. Жуковского 1832 г.

А. Г. Венецианов. Портрет П.В. Гоголя. 1834 г.

Исходя из одной, казалось бы, идеи и одного материала (сказок Арины Родионовны), поэты создали произведения, обнаружившие разный подход не только к народно-сказочному миру, но и разное понимание народного творчества вообще. Фольклорные интересы Пушкина на протяжении его жизни достаточно изучены, они – этапы его пути к народности. Понимание фольклора как одной из форм постижения народного духа и одновременно как способа его выражения к началу 1830-х годов вполне у него сложилось. Синтез всех фольклорных элементов Пушкин видел именно в сказке.

Обращаясь к народной сказке, он интуитивно нашел свой метод работы над нею, родственный методу русских сказителей. И, создавая сказку, свободно отбирал сюжет, детали, мотивы из разных источников – русских и иностранных, устных и книжных, заботясь лишь о главном: передать точно дух народного произведения, сохранить верность его структуре, то есть воспроизвести тип подлинной фольклорной сказки, сохранить народный взгляд и народное понимание ее смысла.

Каждая сказка Пушкина – как бы действующая модель, созданная по фольклорной системе, но не обязательно только из фольклорных материалов. Смысл работы – в воспроизведении национального сознания. Если это удается, то не важно, из каких кирпичиков строится целое.

Это положение прекрасно иллюстрирует история создания «Сказки о рыбаке и рыбке» (написана во вторую Болдинскую осень в октябре 1833 года). Очень долго ее считали «самой народной» у Пушкина. Вс. Миллер, исследователь конца девятнадцатого века, считал даже, что поэт полностью заимствовал этот сюжет из русского фольклора, плененный его «ясностью и нравственной чистотой», и, обработав, «возвратил народу алмаз в форме бриллианта чистейшей воды»[12].

Но среди русских сказок нет сюжета аналогичного пушкинскому! На европейской территории России и в Сибири распространена совсем иная формула народного сюжета о наказании жадной жены. По ней желания исполняют чудесное дерево, святой, живущий на дереве, птичка-дрозд, коток золотой лобок, грош; завершается сюжет всегда превращением мужа и жены в зверей – медведей, свиней, быка и свинью. И ни в одной русской сказке нет ни рыбки, ни моря.

Пушкинская же сказка (как и написанная той же осенью «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях») близка к европейской традиции; ближе всего, как установил М.К. Азадовский, к варианту, изложенному в сборнике сказок Братьев Гримм. Как и у Гриммов, у Пушкина желания исполняет рыбка (в немецкой сказке – камбала), в его сказке сохраняется гриммовская последовательность исполнения желаний, так же изменяется морской пейзаж по мере роста аппетитов старухи – от тишины к буре. Однако русский поэт очень значительно отступает от немецкого источника: сказка написана не прозой, а нерифмованным белым стихом, и в ней очень различаются характеры старика и старухи. Одну автор делает властной, алчной и жестокой, в другом оттеняет смирение и покорность до полного порой порабощения, и это сразу придает сказке русский, а не европейский колорит (у Гриммов персонажи – жена и муж – вместе пользуются благами, дарованными волшебной камбалой, за что оба и наказаны). Кроме того, Пушкин сокращает цепь желаний (героиня в финале немецкой сказки пожелала стать богом и папой римским, что ни в какой мере не свойственно русскому сознанию) и вводит конкретные детали русского народного быта, в том числе и деревянное корыто, которого, конечно, нет у Гриммов, – с него он начинает и заканчивает им свой рассказ[13].

Черты национального характера, общее представление о русской жизни, сам склад русских понятий настолько преобладают в сказке, что она гораздо раньше других сказок Пушкина была усвоена народной устной традицией. Уже в сборнике сказок Афанасьева, материалы для которого собирались в 1840–1850 годы, напечатана сказка, настолько повторяющая пушкинскую, что ее долго считали единственным на русской почве источником «Сказки о рыбаке и рыбке». И только исследования Азадовского положили конец этому заблуждению. Сегодня хорошо известно, что из всех пушкинских сказок на устную традицию целиком опирается только «Сказка о попе…» (она вся из устной поэзии), в других случаях важную роль наряду с русскими играют западно-европейские, книжные и почерпнутые из них международные фольклорные сюжеты.

В ту же болдинскую осень 1833 года, в начале ноября, написана «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях», история создания которой не совсем ясна, потому что не сохранилась большая часть черновиков. Судя по сохранившимся рукописям, в деревне Пушкин работал только над второй половиной сказки. А где сочинял первую? Существует предположение, что задумал и начал сочинять сказку поэт еще в дороге, которая в ту осень была для него очень длинной, ведь он совершил многонедельное путешествие в Поволжье и на Урал, до Оренбурга и Уральска, и потом уже приехал в Болдино. Я.Л. Левкович склонна видеть в обращении к жене (письмо от 31 августа 1833 г.): «Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете – а душу твою люблю я еще более твоего лица», – некие переклички и подступы к сказке о мертвой царевне, и предполагает, что работа над сказкой началась еще в дороге. Знать этого мы не можем, но предположение красивое, тем более что сам поэт сообщал жене с дороги: «…я уже и в коляске сочиняю…».

Иногда утверждается, что источником для работы послужила запись няниной сказки «Царевна заблудилась в лесу», сделанная в 1824 году. Однако пушкинская запись сюжетно соответствует только второй половине сказки, и то отчасти, с момента блуждания царевны в лесу, а о событиях первой – рождении царевны, смерти ее матери, зависти мачехи, присутствии волшебного зеркальца – в ней нет упоминания. И вообще дальние аналогии «Мертвой царевны» в русской сказочной традиции имеют совсем другой вид. Чаще они связаны с сюжетом об оклеветанной девушке, а мотив соперничества в красоте присутствует обычно как противопоставление родной дочери и падчерицы в глазах матери.

«Сказка о мертвой царевне», как и «Сказка о рыбаке и рыбке», восходит к гриммовской сказке, с которой Пушкин был знаком по тому же французскому переводу Галлана (там она имеет название «Boule de neige», что в русском переводе значит «Белоснежка»). Сохраняя основные мотивы, Пушкин меняет многие детали и гриммовского текста, и няниного варианта: царевна у Пушкина попадает в дом к семи богатырям в лесу, а не в замок к двенадцати гномам, опущены все типично волшебные детали из записи 1824 года (вражда «своих» богатырей с чужими, оставленные царевне платок, сапоги, шапка, которые могут служить знаками того, живы ли ее названные братья, нападение на лесной дом «чужих» богатырей и сонные капли, которыми царевна их «угощает» и др.), правда, оставлен намек на «богатырские забавы» названных братьев царевны («Сарацина в поле спешить»). Зато введена в сказку фигура жениха, королевича Елисея, отправляющегося на розыски пропавшей невесты; этого мотива и такой фигуры не знает русская сказочная традиция. Но она свойственна европейской, и оттуда же заимствовано обращение Елисея за помощью в поисках невесты к солнцу, месяцу и ветру.

Титульный лист к «Сказке о золотом петушке». Рисунок Пушкина 20 сентября 1834 г.

Как и в «Сказке о рыбаке и рыбке», русский колорит, русская лексика, соответствие всего происходящего в «Сказке о мертвой царевне…» русским понятиям не оставляет ни малейшего намека на ее европейское, нерусское происхождение. То же можно сказать и о последней сказке Пушкина, происхождение которой еще более замысловато, чем двух названных.

В сентябре 1834 года Пушкин последний раз приезжал в Болдино, и в ту осень он написал там одну только «Сказку о золотом петушке», которая целое столетие вызывала вопросы своим «непонятным» происхождением и считалась самой загадочной пушкинской сказкой.

Аналогий ее сюжету в народных сказках, русских, европейских и даже арабских, не находили. Справедливо полагали, что источником ее является некое литературное произведение, но не находили и его. Лишь в 1933 году А.А. Ахматова нашла текст, который послужил Пушкину источником сказки. Им была «Легенда об арабском звездочёте» («Legend of the Arabian Astrologer») из книги «Сказки Альгамбры» («Tales of the Alhambra») американского писателя Вашингтона Ирвинга, вышедшей в Париже в 1832 году. Тогда же книга была переведена на французский язык. А.А. Ахматова доказала, что именно этот французский текст, хорошо передающий пародийный характер новеллы Ирвинга, знал поэт и имел его в своей библиотеке.

Сюжет «Легенды об арабском звездочёте» чрезвычайно сложен, полон чудесных происшествий и множества аксессуаров «псевдоарабской фантастики». Автор выдает эту сказку за народное испанское предание, якобы некогда записанное им, однако никаких черт народной поэзии она не содержит. Но зато напоминает те «псевдовосточные сказки», которые в XVIII веке были шифром политической сатиры и потому, по мысли А.А. Ахматовой, «Легенда…» и привлекла Пушкина[14].

Сказка Ирвинга заинтересовала Пушкина еще в 1833 году, тогда он перевел из нее отрывок в десять строк, написанный четырехстопным хореем: «Царь увидел пред собою / Столик с шахматной доскою…» В текст «Сказки о золотом петушке» отрывок этот не вошел, ее основу составил полный текст «Легенды об арабском звездочёте».

Пушкинская сказка сохраняет общую схему сюжета «Легенды…»: на старого мавританского короля, желающего «отойти от дел», часто нападают враги, глубокий старик, арабский звездочет, рассказывает ему о некоем талисмане, который может предупреждать о нападении неприятеля (медные петух и баран); он создает для короля такой талисман (всадника из меди) и получает в благодарность обещание выполнить в будущем любое пожелание звездочёта. На время король зажил спокойно; но вот талисман предупреждает его об опасности, и посланцы короля отправляются навстречу неприятелю. Однако вместо вражеских войск они находят в горах готскую принцессу; король влюбляется в нее, теряет голову и выполняет все ее безумные желания, в том числе разоряет Гренаду, чем вызывает там народное восстание. А звездочёт, в свою очередь, требует девицу себе в награду за услуги, однако король отказывается держать свое слово и ссорится с ним. Тогда звездочёт и принцесса проваливаются в подземелье, а талисман перестает действовать, превратившись со временем в обыкновенный флюгер, враги же вновь идут войной на старого короля.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Елеонский С.Ф. Сказки в быту и рукописной литературе XVIII века // Ученые записки МГПИ им. Потемкина. T. XXXIV М., 1989. С. 89.

2

Сахаров И.П. Русские народные сказки. СПб., 1841. С. 65.

3

Русские сказки. М., 1780. T. 1. С. 2.

4

Гаевский В.П. Пушкин в лицее и лицейские его стихотворения // Современник. 1863. № 8. Отд. 1. С. 350.

5

Сюжет о Бове-Королевиче был как-то особенно дорог Пушкину, и он возвращался к нему не один раз: в 1822, 1825 и даже в 1834 годах, когда уже были созданы все его сказки. На листке с планом «Капитанской дочки» набросал он и план сказки о Бове, перечень действующих лиц и две стихотворные строчки: «Красным де

вицам в заб<аву> / Добрым молодцам на славу» (Фомичев С.А. Пушкин и древнерусская литература / РА. 1987. № 1. С. 20–28).

6

Рукою Пушкина//А.С. Пушкин. Поли. собр. сочинений. Т. XVII. М., 1997. С. 362–369, 409–413.

7

Сочинения А.С. Пушкина с объяснениями их и сводом отзывов критики. Изд. Льва Подиванова для семьи и школы. М., 1887. Т. 2. С. 230.

8

Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина. В 5-ти томах. T. 3. 1829–1832. СПб., 2024. С. 360.

9

Поливанов. Цит. изд. С. 146.

10

Летопись Пушкина. Т. 1. 1799–1824. С. 309.

11

Летопись Пушкина. Т. 2. 1825–1828. С. 398–399.

12

Цит. по: Азадовский М. Литература и фольклор. Л., 1938. С. 66.

13

Азадовский М. Источники сказок Пушкина // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. T. 1. М.-Л. АП СССР, 1936.

14

Ахматова А.А. Последняя сказка Пушкина // Анна Ахматова. О Пушкине. Статьи и заметки. Л., 1977. С. 8–49.