Непрочное небо

Льдинка

Ксанф, сын Лагорина, прощай!Странник, скрываю собою я Ксанфа…Античная эпитафия, пер. К. М. КолобовойКсанф, сын Лагорина, прощай! Ветер с моря неистов,Он рвет окантовку плюща, теребит кипарисы,Вдоль мокрых раскопов бродя, причитает, как нищий,И виснут покровы дождя над стеной городища.Нить смерти твоей заплелась в буквах древних надгробий,Плач их не смолкает, струясь в каждом выбитом слове.Твой челн в стылых водах скользит, шлем над бровью расколот.Плеск, тьма, переправа в Аид, медный привкус обола.Нет дат, имен и примет, даже памяти боя:Вечность ты в походной суме ныне носишь с собою.Кто ты? Уплываешь куда? Смолкли чаячьи стоны.Смертью отливает вода – мертвым блеском флакона.Глушит свод пещер тишиной, не оставив слезе иВсхлипа. Только рядом со мной плачет камень в музее,Давший мне в детстве урок: мы всегда – над обрывом,Платим тени смертной оброк. Эти долы и нивыЗдесь лишь, припадая к шитью, прикрывают прореху.Ксанф, был ты отважен в бою, как положено греку.Горд, прям, и стоял как стена: эллинское – свободно!Смотрит в пустоту из челна тень – бледна и бесплотна.Песнь – не Гесиод, не Гомер: сирый плач над убитым.Льдинка из летейских пещер, острый скол сталактитаЕсть в сердце – призрачный блеск асфоделей долины.Плачет над тобой Херсонес. Спи, сын Лагорина.

Месяц слева

Южный Крест там сияет вдали,Вместе с солнцем проснется компáс.Бог, храня корабли,Да помилует нас.А. ГринМесяц слева был от электрички,Он стоял над Корабельной сторонойИ светил, светил мне по привычкеВ этот час прощальный мой.В этот час прощальный и последний —Час горчайшей из разлук —Месяц стал крупнее и заметней:Даже он был тоже – друг.Тихий серп висел над кораблями,Расплывался в мутных линзах слёз,И тревожил гулкий крымский каменьСтук безжалостных колес.Сонными провалами темнели,Отзывались холодом в груди,Вытянувшись змеями, туннели —Впереди и позади.Электричка пробегала рядомС бухтой – торопилась в Инкерман.Может быть, остаться было надо?Оставайся, рви стоп-кран!Корабли, стоящие на рейде,Я осталась бы уже давно,Только мне теперь остаться негде —Камнем я иду на дно.Падаю, и не пошевелиться.Гибну. Но, найдя меня вдали,Возврати, верни меня, как птицу,Бог, хранящий корабли!

Да не будет дано

Да не будет дано умереть мне вдали от тебя…И. А. БродскийПомрачневшее море сливается с небом, вздыхая,В бухты серым по серому вписана сталь крейсеров.Сонно падает вялыми листьями осень глухая,Под шагами слоится ее шелестящий покров.Мелкий дождь умывает асфальт площадей и бульваров,Опустевший вокзал заблудился в своих сквозняках,Пересохли фонтаны, почти обнажились чинары,Не мешая смотреть, как снуют катера впопыхах.Лица редких прохожих навстречу плывут равнодушно,Вечереет, и скоро совсем уже станет темно…Мне никто не мешает, уткнувшись в ночную подушку,Вспоминая мой город, шептать: «Да не будет дано…»

Те города, где моря нет

Ты с детства помнишь этот свет,И плеск, и солнечные блики.И для тебя теперь безликиТе города, где моря нет.Те города, где горизонт —Холмы и заводские трубы,Степные ветры сушат губыИ выворачивают зонт.

Лодка-мама и лодка-дочка

В утлой памяти, столь непрочной,Образ каплей повис тяжелой:Лодка-мама и лодка-дочкаПод стеной бетонного мола.И порой их мотает под скрежет и визг,И почти не держат швартовы,Лодки плачут, исколоты иглами брызг,И сорваться в море готовы.А порой качаются сонноНа виду безлюдного пляжа.И, ласкаясь, им дарят волныПерья пенных своих плюмажей.Но когда оглушит штормовой окоемВой норд-остовых зимних истерик —В одичалое море уходят вдвоемВыживать, забывая берег.Распогодилось в небе к ночи,Море к молу ластится кошкой.Горизонт вдали позолоченБезмятежной лунной дорожкой.И по золоту моря один силуэтНамалеван смолой или сажей.Лодку-дочку качает, а матери нетВ безразличном морском пейзаже.

Синее

Синее проступает сплошной каймойВ перспективе улиц, бегущих вниз,Обрамляя шум, суету и зной —Повседневность, в которой они сплелись.Лестницы водопадом текут с холма,Камень солнцем высветлен добела.А по горизонту везде каймаБирюзой переливчатой подтекла.Медленно поднимаясь, зачем-то взглядИщет и сегодня – в снах, наяву —Смутный контур серого корабля,Разведенную зеленью синеву.Будто бы прикоснется смычком скрипачК струнам, что нетронуты много лет.Синее проступает – пройдет, не плачь! —Сквозь усталые веки – извечный цвет.

Лонгрен

Пальцы в мозолях, натружены вены,Дворика скудный пейзаж:Ладят смышленые руки ЛонгренаДетский смешной такелаж.Вспухшее море взвивается пеной,Волны меняют размах:Шторм! Запирает калитки Каперна,Хлопают ставни в домах.Козочкой прыгая с камня на камень,Прячась в кустах дерезы,Дочь твоя бродит, Лонгрен, берегамиИ не бежит от грозы.Гадкий утенок с изогнутой шеейЩурится, глядя во тьму,Тайной своей угнетен и взлелеян,Тесно и тошно ему.Мало ли, вдруг и поможет однаждыЕй романтический крен.Только понять ее странную жаждуТы не умеешь, Лонгрен.Вся твоя радость – высокие реи,Режущий пену бушприт.Кто там придет в алом шелке за нею,Что там она говорит?Плещется горем минувшее время,Все твое море теперь —Шхуны-игрушки, а тайна – зачем ей?Хочется верить – ну, верь.Странным цветам незнакомого флагаТы удивишься, как сну,В день, когда волны овечками лягут,Алым отливом плеснув.Под раздраженной толпы пересуды,Счастьем дразня и слепя,Бросит она, поднимаясь на судно,Издали взгляд на тебя.Минули годы – не так уж и мало,Многие мили морей,Разноязычие чуждых причаловИздавна ведомо ей.И, опираясь на поручни юта,Смотрит на след за кормой,И в тишине капитанской каютыШепчет тоскливо: «Домой!»Если бы снова увидеть Каперну,Смуглых портовых бродяг,Башню с часами, причал и таверну,Стружки, отцовский верстак.

О кораблях

Пиши о кораблях, о кораблях.Об их скрипящей на ветру оснастке, просмоленномДереве корпусов, о нетвердом уже под ногойПрисутствии вод,О том, что теперь берега безвластны и уплываютВдаль, оставаясь при этом на месте.С ними уходит и боль. О ней – ничего.О чайках, чей торжествующий крикрвется душа повторить в зыбком преддверье свободы,шевеля крыльями парусов и страшась бездны, но крепко стояна ней.Надеясь однажды пройти по нейИ выплыть.

Механический ящер

Механический ящер над бронзой предутренних вод,Черепичной грядой городов, пестрой кромкой яйлы,Там, где в горных лесах можжевеловый ветер поет,Там, где ястреб парит, где следят за добычей орлы.В птичьем небе летит над задумчивым морем живыхВ винных пятнах восхода на скользких дельфиньих хребтах;Это небо для птиц, в нем купается чаячий крик.Можжевеловый ветер, трепавший прожилки куста,Затихая к рассвету, улегся дремать и ослаб,Лишь подсохшие листья шуршат, устилая откос.Это небо – для птиц, для пернатых, их клювов и лап,Их свободного крика, а дикие скалы – для гнезд.Металлический коршун взрезает крылом горизонтНеуклонно и быстро – размеренным взмахом ножа,И, ловя на себе его тень, заворочался ПонтСонным зверем, почуяв, что рядом крадется чужак.Понт не любит чужих и, вскипая, терзает суда,Но кругом тишина, у нее металлический вкус.И скользящую тень от себя отторгает водаМертвой зыби ознобом, тошнотным скопленьем медуз.

Непрочное небо

Подзорная труба

М. М.

В подзорную трубу над гладью черепичнойВ разбитое стекло чердачного окнаСмотри, смотри, замри, – такой у нас обычай —В стекающий закат тоску запеленав.Запеленав ее и дальше пеленая,Качая на руках, опутав рукавом,В подзорную трубу смотри-замри у края,За тесный горизонт расширив окоем.Подзорная труба, дистанция и зоркость,Подальше от себя, и, локоть отведя,Глаза не отводи от жизни бренной, горькой,От сонных кораблей за шторами дождя.От листопадов лет, кружащих парашютомНад блеском мокрых крыш, над лунной мостовой,От этих вечных бухт, куда текут минуты,С собой неся поток просодии живой.Подзорная труба свернула время в трубку,К груди приблизив так, что пульс эпох в ушах.Смотри в нее, смотри! Знай, созерцанье хрупко,И не спугни себя, испуганно дыша.И если речи нет, молчи – молчанье лечит,Поется – не взыщи, что ткань стиха грубаИ горше прежних строк, иди ему навстречу,Пока в твоих руках подзорная труба.

Тамань

Тамань. Туман. Безжалостный обрыв —Под ним судов чуть видимые снастиИ контуры, размытые ненастьем,А значит, море – и его мотивВ ушах неотделим от тишины,И тень слепца проскальзывает мимо —Он под скалой с таинственной ундиной,Чьи косы влажны и расплетены.Туман стоит в невидящих глазах,Слух – поводырь поэта и слепого:Скользни по склону меж колючих травЗа ним, нырни в незримое за словом.Туман, туман… Не разглядеть под ним,Чтó так влечет к неведомому краю —К тому, кто в лодке, еле различим,И к той, у скал, чей хрупкий контур тает.Родня туману – обветшалый дом,Печь без огня, ночлег неприхотливый,И эти тени, свившие гнездо,Как ласточки, у самого обрыва.Тьма. Плеск весла. Слепого долгий всхлип.Сквозь облако луна следит за ними.О, как безлюден этот край земли!Заплачет ветер – будто сердце вынет.Поднимут парус – белый как платок,И мимо кораблей пройдут в тумане.Фонарь мигает в море, одинок,У равнодушных берегов Тамани.

Нарисуй мне ель

В. Янко

Нарисуй мне ель на другом берегу,Новогодье в чистом снегу.Под луной сверкает нетронутый лед.С чистой строчки начнется год.И минуты его растекутся в поток,Тонкой свечкой зажгут восток.В этой чахлой струйке, что льется едва,Потекут живые слова.Всю былую боль ты отринь и отрежь,За рекой застывшей оставь.Завтра утром снова копну надеждУ порога поставит явь.

Черно-белое

Пустота вмерзает в дух и плотьЧерно-белым знаком вьюжной ночи.Тьма блестит сияньем снега, хотьВ ней рисунок проявиться хочет.Это память давним январемВ черных водах прошлого всплывает:Белый снег, кубинский горький ром,Мерзлый стук последнего трамвая,Рельсы, непонятный поворот,Головокружительность побега,Обжигающий металл ворот,Чистота нетронутого снега.Пять минут, и разгорится печь,От огня запляшут тени, блики.Космы скроют черным скудость плеч,Шорохом вздохнут на полках книги.Тонкая церковная свеча,Догорая, вспыхнет напоследок,Первого рассветного лучаНе увидев сквозь сплетенье веток.Дальше – сон. И тьма еще густа.Тонкий смысл на свет родиться хочет.Помнишь?..…Черно-белым знаком ночиВ дух и плоть вмерзает пустота.

В конце зимы

Но только снег – куда ни посмотри.Лишь белые нахохленные крышиКругом сквозь ночь мерцают до зари,И мерзлый ветер провода колышет.Застыло время на часах зимы,Безвременье сгустилось и застыло,И спит перо, и высохли чернила,И вдохновенье не возьмешь взаймы.Куда идти, когда темным-темноВ твоей душе, как равно и в округе.И молча смотришь в тусклое окно,Как фараон, скрестив спокойно руки.

Метель

И пусть заносит, пусть заноситПоследним снегом февраля,Пусть он падет на нас, как проседь,Промерзшие стволы беля,Пускай зима сойдет на городНа этот раз как в первый раз,Пусть стужей затечет под ворот,Пускай твердеет снежный наст,Пусть хриплым племенем вороньимФевраль летит за сталь реки,Пусть на ветру горят ладониИ вечер стынет от тоски,Пусть энная зима рубахойОбъемлет мысли и шаги,Качели страха и размахаВольет в ритмический изгибПросодии, пусть станет вовсеБезвидна и бела земля,И пусть заносит, пусть заноситПоследним снегом февраля.

Нигде

Моя любовь – везде, нигде,В порывах ветра на мосту,Она в снегу, она в дожде,Летящем косо в пустоту.Она в сегодняшней тоске,Такой же острой, как вчера,И в этой ломоте в виске,Не утихающей с утра.На ощупь знаю я, что тыУже не спишь, хотя темно,Встаешь до утренней звезды,Затеплив сонное окно.В горелке огонек дрожит,Мелькает отсвет на стекле,И вместе нам принадлежитЧас до рассвета в зимней мгле.Застывшей накрепко рекойДекабрь прикован к февралю.Кругом безлюдье и покой.И только я тебя люблю.Моя любовь – везде, нигде,Она тихонько поутруВ незастывающей водеТравинкой мерзнет на ветру.

Непрочное небо

Весь мир – твой ребенок, но все же не стóят слезыЕго голубые цветы, его мерный прибой под обрывомИ то, что никто в этот мир не родится счастливым.А в воздухе носится, носится запах грозы.И сходятся тучи, как брови богов, над землей,Застыли деревья и ласточки низко летают,И видно – зарницами с юга гроза подступает,Над мутной водой расползаясь уклончивой мглой.Непрочный кораблик качает речная волна,Тяжелые баржи фарватером тянут буксиры.Непрочное небо прольется сейчас, и однаТяжелая туча весомее целого мира.А мир – твой ребенок, любим, неприкрыт, уязвим,Он так предсказуем – забудет, предаст, охладеет.И темная туча повисла, склоняясь над ним.Пока тишина, и вечерней прохладою веет.

Никто

Я никуда не едуИ никуда не иду.Просто бреду по следуТого, чего не найду.В непроходящем сбоеДуши – у всех на виду —Я ничего не стоюИ ничего не жду.Лист упадет осенний,Зацепит рукав пальто.В переплетеньях тениЯ призрак, зеро, никто.

Романсеро

В. Щугоревой

Чахлое утро предзимья.Туманно, сыро и серо.Низкое небо стынет.Но вслушайся – романсеро!С ландшафтом сливаясь цветом,Расселась воронья стая.Медленно и незаметноЗреет напев, нарастая.Ты ведь сквозь гул РостоваСлышишь меня, Воронеж?Что ты так жжешься, слово?Скрипка, о чем ты стонешь?Через снега, туманы,С унылым двором в контрастеЗвучи, огонь кастильяно,Просодией, полной страсти.Кровѝ разломом граната,По венам плыви слезами,Горький огонь Гранады,Пламень, что плавит камень.Зимний мир безучастенК боли – укрыться негде.Но никогда не гаснетЧерный огонь дуэнде.Горький огонь Гранады.Черный огонь дуэнде.

Баллада о городе С.

В тех широтах, где я никогда не жила,Над стеклянной водой наклонилась ветлаИ луна заплетает ей косы.Будто сторож она этих призрачных мест:Возле старой каплицы рассохшийся крестНаклоняется знаком вопроса.Край увяз в тишине, загустевшей, как мед,Лишь на станции колокол редко вздохнетИ надолго заглохнет в тумане, —Он, спустившись к утру, голубым обволокСосны, розы костелов, полынь синагог, —Что здесь ищет вельможная пани?Ничего не найдется, ты видишь – одниОгороды, сараи, косые плетни,Травы сизые, топи да гати,Семинарии густо-багровый кирпич.Паровозный гудок, гулко ухает сыч,Шепот речки ленив и невнятен.Или так шелестит облетающий лес?Что ты можешь искать в сонном городе С.?Скрип телеги? Ворчанье собаки?Или память ты ищешь? – Немая зима,Керосином облитые, тают дома,Превратившись в пылающий факел.Пепел вьется до неба, до блеклых высот.Пани ищет тот дом? Что здесь пани найдет?Остов печи? Крючки-шпингалеты?