Маска Смерти

И над всем этим, над этим морем нищеты и отчаяния, над этой клоакой, кишащей всеми пороками человечества, в вышине, словно недосягаемый мираж, сияли золотом шпили Верхнего города. Они были видны отовсюду, из любой точки нижних кварталов, — постоянное, мучительное напоминание о том, что есть жизнь иная, о том, что счастье и богатство существуют, но отделены от тебя не просто стеной, а целой бездной, непреодолимой пропастью, перебраться через которую дано лишь немногим избранным. Эти шпили, холодно поблёскивающие в редких лучах солнца, которое изредка пробивалось сквозь плотную завесу туч, казались насмешкой, издёвкой над теми, кто ютился в грязи у подножия холма, и эта издёвка была горше самой страшной жестокости.

Небо над Морвеном, казалось, никогда не прояснялось, и это было ещё одной отличительной чертой этого проклятого города. Тучи висели низко, тяжёлые, пропитанные влагой, затягивая город в сумерки даже в середине дня, когда солнце, по идее, должно было стоять в зените. Воздух был влажным и холодным, пробирающим до костей, забирающимся под одежду и оседающим на коже липкой испариной. С реки поднимался липкий, серый туман, который стелился по улицам, забирался в подворотни, окутывал дома, искажая очертания предметов и делая всё вокруг зыбким и нереальным. Морвен словно задыхался под этим свинцовым куполом, погружённый в вечный промозглый полумрак, в котором блекли все краски и умирали все надежды, в котором даже самый яркий свет казался тусклым и болезненным.

Лиара нашла нужный постоялый двор уже к вечеру, когда сумерки окончательно сгустились, а туман стал настолько плотным, что она едва различала дорогу перед собой. Он стоял в тупике у самой реки, в стороне от главных улиц, старый деревянный дом с покосившейся трубой и окнами, затянутыми мутными, исцарапанными стёклами. Хозяин, хмурый старик с подслеповатыми глазами и лицом, изборождённым глубокими морщинами, встретил её настороженно, но, увидев монеты, которые она выложила на стол, смягчился и сдал ей крошечную каморку под самой крышей, где из мебели были только узкая, скрипучая койка, колченогий стол, заваленный чьими-то старыми бумагами, и сундук, обитый ржавыми железными полосами. Из окна открывался вид на мутные воды Тарны, медленно катящиеся к морю, унося с собой разный мусор: щепки, солому, какие-то тряпки, обломки мебели. В сумерках река казалась расплавленным свинцом, а звук её течения был похож на тихий, бесконечный стон, доносящийся из самых глубин земли.

Она поставила свои дорожные сумки в угол, сняла промокший от сырости плащ и села на кровать, чувствуя, как гнетущая усталость наваливается на плечи, словно тяжёлое одеяло. Перед глазами её всё ещё стояла сцена у ворот: сломанная рука мальчишки, его крик, глухие удары дубинки, и это молчаливое, безразличное лицо толпы. Это был первый образ Морвена, который она получила, и он намертво отпечатался в её сознании, как отпечатывается клеймо на коже раба.

Она подумала о письме, которое привело её сюда. Официальное, сухое письмо, подписанное канцлером, в котором ей дозволялось работать с библиотекой и архивами «во имя процветания наук и искусств». Письмо это казалось насмешкой, издевательством, фальшивкой, созданной для того, чтобы заманить её в ловушку. Какие искусства? Какие науки? Разве кто-то здесь, за этими стенами, думает о науках, когда у ворот города избивают ребёнка за корку хлеба, когда люди живут в грязи и нищете, а смерть собирает свой урожай каждый день?

Но она знала, зачем приехала. Не только ради фолиантов, не только ради древних манускриптов, которые, как шептались в учёных кругах, хранятся в Морвене и содержат знания, давно утраченные человечеством. В этих фолиантах, в этих древних трактатах, в этих пыльных, забытых всеми книгах она надеялась найти ответ. Ответ на то, что мучило её с самой смерти отца, не давая спать по ночам и преследуя её во снах. Его предсмертный бред, его лихорадочные, бессвязные слова о какой-то «Маске Смерти», о древнем знании, способном как исцелить, так и погубить, о некоем артефакте, который, по его словам, находился где-то в Морвене. Слова эти он произносил в полузабытьи, смешивая их с молитвами и проклятиями, и она не знала, было ли это лишь горячечным видением, порождённым болезнью, или за ними скрывалось что-то реальное. Что-то, что он нашёл и о чём не успел рассказать ей, что-то, что стало причиной его смерти.

Теперь, глядя на серую, грязную реку и на шпили Верхнего города, тонущие в тумане, она чувствовала, что этот город хранит куда больше тайн, чем она могла себе представить. И что тайны эти, возможно, так же мрачны и жестоки, как и его лик, встретивший её у ворот. Она чувствовала, что Морвен не просто город, а живое существо, обладающее своей волей и своими намерениями, и что она, войдя в его пределы, стала частью его замысла, какой бы этот замысел ни был.

В каморке было холодно и сыро, и холод этот, казалось, проникал сквозь стены, сквозь пол, сквозь саму её кожу, добираясь до самых костей. Она зажгла единственную свечу, которую нашла на столе, и её робкий, дрожащий огонёк, отбрасывающий причудливые, пляшущие тени на стены, был единственным живым существом в этом месте, единственным источником тепла и света в этой промозглой тьме. Лиара долго сидела, глядя на пламя, гипнотизируя себя его мерцанием, пока веки её не отяжелели, а мысли не начали путаться. Усталость, наконец, взяла верх, и она, задув свечу, легла, не раздеваясь, укрывшись своим дорожным плащом вместо одеяла, которое отсутствовало. Завтра её ждала встреча с канцлером и первый день в библиотеке, этом лабиринте знаний, в котором, как она надеялась, скрыт ключ к разгадке, и эта мысль была единственным, что удерживало её от отчаяния. Но сон не шёл, и она долго ворочалась на жёсткой койке, прислушиваясь к звукам просыпающегося для ночной жизни города. В тишине комнаты, сквозь тонкие стены, было слышно, как где-то внизу, в темноте, капает вода, и этот звук был похож на тиканье часов, отсчитывающих последние мгновения до чего-то страшного. И, засыпая, Лиара не могла отделаться от чувства, что Морвен уже смотрит на неё из темноты, изучая свою новую жертву, и что все её надежды и планы — не более чем иллюзия, которая развеется при первом же столкновении с реальностью этого проклятого города.