Копы-убийцы. Американская история ужасов

Но тут на сцену вышел прокурор Барр, и воздух в зале Мак-Кинли заметно похолодел. Барр не стал церемониться с образом «раскаявшегося копа». «Он привёл нас к телу, потому что его грызло чувство вины? Да ладно вам», – бросил Барр, и в этой короткой фразе отразилось всё презрение к девятидневному спектаклю, который Бобби разыгрывал перед городом.

Прокурор резонно заметил: легко жаловаться на отсутствие «неопровержимых доказательств», когда ты сам их уничтожил, вымыл с отбеливателем и закопал в лесу. Бобби надеялся, что раз нет отпечатков, то его слова станут истиной в последней инстанции. Девять дней он лгал как дышал, а на десятый вдруг решил, что мир должен поверить его сказке про «неудачный локоть».

После чего Деннис Барр выложил на стол свой главный козырь. И козырь этот звали Майша Феррелл. Это была не просто случайная свидетельница. Это была старая боевая подруга Бобби, которую он знал ещё со школьной скамьи. Та самая категория друзей, которым звонят, когда нужно спрятать труп. И Бобби позвонил. Показания Майши Феррелл превратили зал суда в кинотеатр, где крутили фильм ужасов.

Школьная подруга, ставшая невольным ассистентом могильщика, расставила все точки над «i». Представьте эту картину: 6:00 утра, свежесть рассвета, и Бобби в своем пикапе, раскалывающийся, как дешевый фарфор. Он не просто сознается – он демонстрирует тот самый «локоть судьбы», превращая убийство в технический этюд.

Но настоящий сюрреализм начался, когда Бобби кивнул на кузов: «Она там». Из-под старого ковра в кузове полицейского авто сиротливо торчали ноги женщины, которую через пару часов начнут искать тысячи людей. В этот момент пикап превратился в катафалк с мигалками, катящийся по мирным улицам под аккомпанемент утренних новостей.

По дороге к парку Хэмптон-Хиллс Бобби решил поиграть в шпиона. Он протянул Майше розовый телефон Джесси. Щелчок, полёт в окно – и одна из главных цифровых улик исчезла в придорожной траве. Цена за всё это «удовольствие» – участие в выгрузке тела, молчание и ложное алиби – составила ровно 100 долларов. Прокурор Барр наверняка смаковал эту деталь: жизнь беременной женщины и честь офицерского мундира Бобби оценил в одну помятую купюру с портретом Бенджамина Франклина.

Но настоящий «пик мастерства» начался после того, как Джесси присыпали землёй. Бобби, этот гроссмейстер симуляции, запустил процесс создания «цифрового алиби». Он названивал мёртвой женщине, чей телефон только что улетел в кювет. Он оставлял сообщения, полные «тревоги», работая на статистику сотового оператора.

На следующий день он позвонил Майше – человеку, который вчера видел торчащие из-под ковра ноги! – и с придыханием сообщил: «Мать моего ребёнка пропала». Он не просто заметал следы, он переписывал реальность, в которой он – заботливый отец и беспокоящийся партнер, а не убийца, жалующийся на укушенный палец.

После таких показаний «локоть» адвоката Мака стал выглядеть как детская припухлость. Присяжные смотрели на Бобби, а видели человека, который спокойно ехал по городу с телом в кузове, жонглируя телефонами и стодолларовыми бумажками.

Затем прокуроры вызвали «команду поддержки» – сотоварищей Бобби по софтболу. Уильям Мозес и Джеймс Лэдсон подтвердили, что за ночь до убийства Бобби вёл себя как обычный парень: играл в мяч, пил пиво в таверне до полуночи. Вся эта «массовка» была нужна Барру для одного: показать, что Бобби не был «безумцем в аффекте». Он был человеком, который привык жонглировать жизнями, женщинами и временем.

Появление одной из пассий Бобби – Стефани Хоторн в зале суда добавило в дело нотки леденящего душу сюрреализма. Если бы существовала премия за самое циничное совпадение года, Стефани забрала бы её без конкурса. Представьте этот график в ежедневнике нашего «героя-полицейского».

♦ 14 июня, 2:00 ночи. Бобби воркует со Стефани по телефону. Он где-то в машине, в темноте, за несколько часов до того, как его руки сомкнутся на шее Джесси. Стефани даже не подозревает, что она – лишь одна из многих в его «листе ожидания».

♦ 14 июня, утро. Бобби убивает Джесси и избавляется от тела.

♦ 15 июня. Пока вся округа в панике ищет пропавшую беременную женщину, Стефани Хоторн отправляется в клинику и делает аборт.

Да-да, это был очередной «плод любви» Каттса. И пока полиция прочёсывала леса в поисках одной жизни, Бобби методично «подчищал» концы в другой. В тот день он избавился от улик в лесу, а его любовница – от живого напоминания об их связи в операционной. Потрясающая командная работа, пусть и неосознанная.

Особенно пикантно звучит деталь о том, что 14 июня – в день самого убийства – Стефани и Бобби «часто разговаривали». Пока он паковал тело в ковёр и решал вопросы с Майшей Феррелл, он находил время, чтобы поддерживать статус «парня на связи». Видимо, многозадачность Бобби не знала границ: одной рукой жонглировать трупом, другой – успокаивать очередную пассию.

Как иронично заметил бы сторонний наблюдатель: в жизни Бобби Каттса 15 июня стало днём «великого обнуления». Одну проблему он решил с помощью локтя и ковра, вторую – руками хирургов.

В общем, этот этап судебного процесса превратился в настоящий сеанс массового разоблачения, где новая свидетельница добавила красок в портрет Бобби Каттса как «многостаночника» национального масштаба.

Стефани Хоторн продолжала радовать суд деталями их «высоких отношений». Когда новость об исчезновении Джесси Дэвис взорвала эфиры, Бобби не растерялся и примерил маску глубоко потрясенного отца. «Не могу говорить, с мамой Блейка что-то стряслось», – бросил он Стефани, создавая образ человека, чья жизнь рушится.

Ирония ситуации была в том, что Стефани узнала о беременности убитой соперницы… из телевизора. Пока Бобби изображал траур, его любовницы по всей стране прилипали к экранам, гадая, сколько еще «матерей Блейков» прячется в шкафах этого доблестного офицера.

Вершиной «женской дипломатии» стало субботнее сообщение Стефани, которое вполне могло бы сойти за открытку из ада. Пока Бобби старательно работал «уборщиком» – избавляясь от улик и того, что ещё недавно имело потенциал стать человеком, – на его телефон прилетело нечто прекрасное: «Разве ты не рад, что тебе не придётся узнавать обо мне и другом парне?»

Это не просто СМС, это настоящий мастер-класс по оптимизации реальности. В мире Стефани аборт превратился в акт исключительной преданности. Она фактически поздравляла Бобби с тем, что остаётся «чистым листом», не обременённым лишними связями. Под «другим парнем» она, с поистине хирургическим изяществом, подразумевала собственного нерожденного сына, которого только что вычеркнули из списка живых при помощи акушерских ножниц.

Возможно, это тот самый специфический юмор, который подают холодным в лучших американских пригородах. И это не просто чёрный юмор, а настоящий каннибальский оптимизм. Она словно предлагала Бобби сделку: «Посмотри, какой я удобный гаджет! В комплекте идут функции автоматической очистки истории и удаления нежелательных файлов».

Она фактически поздравила его с тем, что их роман остался стерильным, как операционная. Никаких пелёнок, никаких алиментов, никакой конкуренции со стороны существа, которое имело наглость претендовать на её внимание.

А может, Стефани просто проводила маркетинговую презентацию «удобной женщины». Она выставила счёт за верность, оплаченный кровью, и искренне ждала, что Бобби оценит этот «бонус лояльности». Похоже, в её системе координат это выглядело как идеальное резюме: «Я избавилась от конкурента в зародыше – буквально. Цени мой подарок». Другими словами, уничтожив «биологический черновик» их любви, она не просто поставила точку – она украсила её кокетливым бантиком.

Следом за Стефани на трибуну поднялась Дениз Хайдет, с которой у Бобби тоже были отношения. Её показания подтвердили, что Бобби жонглировал женщинами с ловкостью циркового артиста. Дениз знала о жене, знала о Джесси и их первом ребёнке, но вот новость о второй беременности Джесси стала для неё «огорчением». Она искренне расстроилась. Не тому, что Бобби – патологический лжец, а тому, что «конкурирующая фирма» расширяет производство.

Этот парень не просто ходил налево. Он выстроил целую инфраструктуру лжи, где каждая женщина была надёжно изолирована в своём маленьком пузыре надежды, пока Бобби методично эти пузыри лопал.

Адвокат Мак, понимая, что отрицать само убийство – затея гиблая, сосредоточился на филигранном демонтаже обвинения. Его главной мишенью стала статья о краже со взломом. В судебной системе Огайо это не просто формальность: если убийство совершено в процессе другого тяжкого преступления (того самого взлома), Бобби Каттс автоматически переходит в «высшую лигу» – ему светит смертный приговор.

Мак настаивал: какой может быть взлом, если Бобби – отец ребёнка и частый гость? В такой ситуации взломом пахнет не больше, чем в кондитерской – жареным луком. Но прокуратура уже готовила свой юридический капкан, утверждая, что статус «гостя» мгновенно испаряется, как только этот гость начинает сжимать руки на горле хозяйки.

Для защиты было жизненно важно доказать, что Бобби зашёл в дом «легально» и всё произошедшее было лишь «трагической случайностью» внутри бытового спора, а не спланированным вторжением хищника.

Логика защиты была проста, как кирпич: «Посмотрите на эти двери! Они целы. Посмотрите на окна! Ни одного разбитого стекла. Какой же это взлом? Это просто визит вежливости, который закончился… неудачно». Для Мака было критически важно вычеркнуть слово «взлом» из дела, ведь именно оно превращало обычное убийство в преступление, караемое смертной казнью. Он пытался убедить присяжных, что Бобби зашёл в дом как законный отец ребёнка, а не как ночной налётчик.

Однако прокуратура не собиралась отдавать этот раунд без боя. Они выдвинули теорию, которая звучит как изящный юридический парадокс: «Взлом без взлома». И доказательства обвинения были беспощадны. Даже если Джесси сама открыла Бобби дверь, улыбнулась и впустила его внутрь, её согласие на его присутствие имело «срок годности». И этот срок истек ровно в ту секунду, когда Бобби сжал пальцы на её шее.

Прокурор фактически заявил: насилие – это универсальный аннулятор любых приглашений. Как только «желанный гость» превращается в «палача», его юридический статус мгновенно меняется. Ты не можешь считаться гостем в доме человека, которого ты в этот момент убиваешь.

Таким образом, зал суда превратился в арену борьбы двух реальностей. Для защиты Бобби был «своим парнем», который зашёл в открытую дверь и просто не совладал с эмоциями. Для обвинения же он был хищником, который использовал своё право входа, чтобы совершить казнь, тем самым превратив мирный дом в место преступления, а свой визит – в незаконное вторжение.

Эта битва за слова имела леденящий подтекст: от того, какой словарь выберут присяжные – «бытовой конфликт» или «кража со взломом», – зависело, уйдет ли Бобби Каттс из этого зала в камеру смертников или получит шанс на жизнь за решёткой.

Прокурор Крисса Хартнетт решила, что обычного перечисления статей УК для этого дела маловато, и переквалифицировалась в инженера человеческих душ. В своём выступлении она совершила изящный лингвистический пируэт, втиснув всю трагедию в одно-единственное слово – «давление». Она не просто зачитывала обвинение, а увлечённо рисовала присяжным портрет перегретого парового котла, который решил, что лучший способ выпустить пар – это кого-то убить.

Хартнетт возвела целую пирамиду из жизненных неурядиц подсудимого, доказывая, что «доблестный рыцарь» в патрульной форме жил в настоящем филиале преисподней. По её версии, беднягу планомерно зажимали три гигантских рычага, не оставляя выбора: либо самоликвидация, либо «устранение» источника шума. Ведь то, что наш герой считал увлекательным квестом по коллекционированию женских сердец, внезапно обернулось вязкой трясиной.

Его личная «паутина любви» оказалась на редкость некачественной. И вместо того чтобы ловить мух, он сам запутался в ней по самые уши. Каждая новая пассия из трофея превращалась в инспектора по налогам, требующего свою долю времени, нервов и, упаси боже, искренности. Вторым рычагом был экономический пресс, который работал с изяществом гильотины. Перспектива пожизненной подписки на алименты и вечное рабство у кредиторов рисовались ему ярче, чем огни ада.

Когда внутренний манометр зашкалил, а стрелка вышла в красную зону, произошёл долгожданный «выброс энергии». Финальный аккорд этой симфонии разрушения был исполнен не на скрипке, а на горле Джесси Дэвис. В извращенной логике подсудимого, убийство стало своего рода «предохранительным клапаном». Он просто «сбрасывал пар», чтобы его драгоценное эго не разлетелось на куски.

Эти объяснения стали для прокуратуры идеальным мостиком к пониманию того, почему «нормальный парень» и коп вдруг превратился в палача. «Он душил её своими руками, а его самого душили его собственные долги и ложь», – таков был негласный подтекст речи Хартнетт. Этот маневр с «давлением» позволил обвинению очеловечить мотив, сделав его понятным каждому заседателю. У всех бывают долги, у всех бывают проблемы в отношениях, но Хартнетт подчеркнула: Бобби Каттс выбрал самый радикальный способ «реструктуризации задолженности».

Выступление прокурора задало тон всему процессу. Это было дело не об ошибке или случайном ударе локтем, а о человеке, который решил раздавить проблему, когда она стала слишком тяжёлой.

Адвокат Мак попытался выяснить, был ли Каттс подозреваемым с самого начала. Оказалось, когда Джесси Дэвис исчезла, полиция Кантона сработала по классическому учебнику: первым делом под микроскоп попадает партнёр. Когда детективы пришли к нему с обыском, они не нашли ровным счётом ничего.

Тот факт, что на первом этапе его официально исключили из числа подозреваемых, стал для Каттса промежуточной победой. Он обманул систему изнутри. Его спокойные ответы, отсутствие улик дома и статус сослуживца создали вокруг него «силовое поле» неприкосновенности. Сержант Эрик Вайсберн, который допрашивал Каттса, смотрел в лицо убийце, но видел в нём лишь коллегу, попавшего в неприятную личную ситуацию.

Затем прокуратура перешла к «аудио-вскрытию». В зале включили запись допроса Каттса, и от его голоса по спинам присутствующих побежал холодок. На плёнке Бобби вёл себя как настоящий гроссмейстер манипуляций. Он сомневался в отцовстве, бросая тень на верность Джесси. «Я не уверен, что ребёнок мой», «Она встречалась с другим», – классические попытки очернить жертву, чтобы оправдать собственную жестокость.

Кроме того, он с железной уверенностью в голосе повторял, что пытался дозвониться до Джесси. Прокуроры тут же расставили акценты: эти звонки совершались уже тогда, когда Джесси лежала мёртвой. Самое жуткое – это его интонация. Голос Бобби на записи не дрожал. Он не запинался, не путался в показаниях, не выдавал волнения. Это был голос профессионала, который годами допрашивал других и теперь использовал все свои навыки, чтобы сплести «изощрённую паутину лжи».

Ну а потом произошло то, чего вообще никто не ожидал. 1 февраля 2008 года страницы газеты The Plain Dealer взорвались новостью, которая стала громом среди ясного неба: в ходе судебных дебатов будет учтён голос… двухлетнего Блейка! Репортёр Джеймс Эвинджер сообщил, что судья Чарльз Браун решился на смелый шаг, позволив малышу стать полноправным свидетелем обвинения.

Эвинджер напомнил читателям тот леденящий душу рефрен, который Блейк повторял в пустом разгромленном доме: «Мама на ковре». Эти слова стали кровавым компасом для Патти Портер, обнаружившей внука в эпицентре хаоса. В штате Огайо закон обычно возводит возрастной барьер в пять-шесть лет для тех, кто может выступить в суде, но в этот раз правосудие решило, что правда не имеет возраста.

Впрочем, на самом деле никто не собирался вызывать в зал суда главного свидетеля, чей рост едва достигал колена присяжных. Вместо двухлетнего ребёнка на трибуну поднялся сержант Эрик Вайсберн. Он первым приехал по адресу Джесси после звонка Патти Поттер. Осмотрев дом, он решил поговорить с малышом.

Теперь представьте такую картину. Огромный полицейский, чей пояс с амуницией весил больше, чем сам собеседник, был вынужден сложиться вдвое, чтобы оказаться на одном уровне с Блейком. Малыш же от всего пережитого трясся так, будто в стенах родного дома поселился древний демон. И сержанту пришлось прибегнуть к высшему пилотажу следственной тактики – терапии цветными карандашами.

Пока ребёнок сосредоточенно возил грифелем по бумаге, пытаясь раскрасить этот мир, ставший внезапно серым и страшным, Вайсберн аккуратно просеивал через сито его неокрепшее сознание. Это был не допрос, а тонкая археология памяти, где вместо лопаты использовались вопросы о мультиках. И в тот момент, когда синий карандаш замер над листом, из уст младенца вдруг вылетела фраза: «Папа злится».

Подтвердив в суде, что всё так и было, Вайсберн вонзил в защиту Бобби самый острый шип. Короткая фраза ребёнка стала для присяжных эмоциональным камертоном. Пока адвокаты пытались выстроить теорию «случайного удара локтём», за спиной Бобби стояла тень его собственного сына, который своими словами подтвердил: в то утро в доме царил не «бытовой спор», а ярость.

И вот, слово взял сам Бобби Каттс-младший. По сообщениям репортёров, в зале он говорил «тихим хриплым голосом», периодически начиная рыдать так, что судье приходилось просить его говорить в микрофон. История, которую он поведал миру, была настолько нелепой, что в неё мог поверить только очень наивный человек. Или тот, кто очень хотел поверить.

Версия Бобби звучала так. Утром 14 июня он приехал к Джесси, чтобы забрать сына Блейка, так как обещал это сделать. Джесси спала на полу в спальне. Он попытался её разбудить, но она двигалась слишком медленно. Началась перепалка. Джесси, по его словам, была на взводе и обвинила его в том, что он гулял всю ночь.

Дальше – больше. Бобби заявил, что хотел уйти, но Джесси преградила ему путь. И тут полицейский с многолетним стажем решил… пошутить. Он показал суду, что притворился, будто ковыряет в носу, а потом попытался вытереть палец о Джесси, чтобы она отошла. Шутка года, не правда ли? В ответ Джесси якобы укусила его за палец. Пытаясь вырваться, Бобби размахнулся и «случайно» ударил её локтем прямо в горло.

Один удар. Случайный локоть. И женщина падает замертво. «Паника нарастала», – подытожил «исповедь» Каттска его адвокат Мак. Он подчеркнул, что Бобби пытался сделать ей искусственное дыхание и массаж сердца. А разлитый по всему дому отбеливатель? О, это тоже была случайность, о чём уже говорила Ранке. Якобы Бобби в панике опрокинул бутылку, пытаясь привести Джесси в чувство с помощью резкого запаха.

Если на секунду примерить розовые очки и поверить в этот рассказ, то придется признать, что наш герой и вправду обладал уникальным «даром» мидаса наоборот. И безошибочно выбирал женщин, чья судьба превращалась в зону сейсмической активности. Правда, при условии, что это происходило… под его присмотром. Ну а Джесси в этом хит-параде катастроф, сама того не подозревая, сорвала главный приз.

В те дни страницы газет пестрели заголовками о неуклюжей попытке покаяния Бобби. Джон Кролл из The Plain Dealer писал, что Каттс-младший попытался скормить присяжным историю о «случайной смерти», надеясь превратить намеренное убийство в трагическую осечку судьбы. Телевизионные репортажи рисовали ещё более странную картину. Не упуская даже мелких деталей, Каттс добровольно вёл присяжных по лабиринту своего безумия. Он описывал, как превратил свой пикап в катафалк на колёсах, бесцельно наматывая мили с телом Джесси в кузове. В его рассказе Майша Феррелл стала не просто знакомой, а невольной спутницей в его заплыве по реке Стикс. Бобби признался, что «не мог вечно кружить с этим грузом», пока случайная грунтовая дорога не поманила его в недра парка, предложив стать могильным саваном для его жертвы.

«Я остановился», – прошептал Каттс, вонзив взгляд в потолок, словно надеялся увидеть там прощение или забвение. Когда адвокат Мак спросил, оставил ли он Джесси там, зал наполнился его крокодиловыми слезами. Но самым шокирующим стал рассказ о том, как убийца пытался заговорить реальность. Весь остаток дня он возводил песчаную крепость нормальности: забирал дочь из сада, покупал ей аппарат для сахарной ваты – этот символ детской беззаботности в руках монстра, – стриг газон и, как ни в чем не бывало, заступил на смену в полицию. Пока тело любовницы остывало в парке, он патрулировал улицы, охраняя закон, который только что растоптал.

Помните, он даже звонил Джесси? «Я надеялся, что она ответит, и этот кошмарный мираж растает», – произнёс он фразу, которая погрузила присяжных в ступор. Комментируя этот пассаж, СМИ писали, что это была попытка вылечить смертельную болезнь пластырем. И что Каттс, возможно, в какой-то момент поверил, что если он будет играть роль добропорядочного гражданина, то труп в лесу превратится в пыль, а его грех – в пустоту. «Я знал, что так не должно было случиться», – твердил Каттс. Он назвал свои действия после смерти Джесси «слабым, неправильным, плохим решением». Девять дней лжи, игра в прятки с полицией, вояж с трупом в багажнике – это у него называлось «плохим решением».

Но прокурор Деннис Барр не купился на этот дешёвый спектакль. На перекрёстном допросе он устроил для Бобби настоящий разнос. Когда Каттс сидел на скамье и картинно всхлипывал, Барр задал вопрос, который вошёл в историю этого процесса: «Мистер Каттс, вы простудились? Потому что я не вижу слёз». Конечно, это был удар ниже пояса, но заслуженный. Барр продолжал давить. «Вы так же “сильно” рыдали, когда выбросили тело Джесси в парке?» – язвительно поинтересовался он. Каттс, загнанный в угол, выдавил: «Да, я плакал после того, как выбросил её тело».

Прокурор методично уничтожал версию о случайности. «Если это был несчастный случай, почему ты не вызвал скорую? Почему не позвонил по «911»? Почему ждал девять дней, пока копы не прижали тебя к стенке?» «Я не думал, что мне кто-то поверит», – жалко оправдывался бывший полицейский. Ну и ну! Человек, который знал систему изнутри, побоялся, что ему не поверят в несчастный случай? Серьёзно?

Барр также подловил его на деталях о ребёнке. Бобби утверждал, что двухлетний Блейк всё это время спал и ничего не видел. «Тогда откуда же Блейк знает, что его мама была завернута в ковер?» – мгновенно среагировал прокурор. Ведь малыш говорил бабушке: «Мама на ковре». Защита тут же вскочила с возражениями, но присяжные всё услышали.

И финальным аккордом стали вопросы о нерождённой дочери. Барр спросил прямо: «Знаешь, что происходит с младенцами, которые находятся в утробе матери и не получают медицинской помощи? Ты думаешь, малышка Хлоя умерла, когда умерла Джесси?» Каттс ответил: «Я не знаю».

Он не знал. Или не хотел знать. Ведь по законам штата Огайо убийство плода, который мог бы выжить вне утробы, приравнивается к убийству человека. А Джесси была на девятом месяце. Хлоя была полностью жизнеспособна. Задушив мать, он медленно убил и дочь.

Весь этот фарс с «локтём» и «случайным отбеливателем» рушился на глазах. Оставался только один вопрос: какое наказание выберут для копа, который предал всё, что только можно было предать?

Судный день настал 27 февраля 2008 года. Атмосфера в зале суда была наэлектризована до предела. Все понимали: сейчас решается не просто вопрос о том, сколько лет Бобби будет носить тюремную робу, а будет ли он жить вообще. Обвинение в убийстве при отягчающих обстоятельствах открывало прямую дорогу к смертной казни. И тут система дала сбой. Или, наоборот, сработала слишком гуманно. Судья объявил приговор: пожизненное заключение. Бобби Каттс-младший, человек, задушивший беременную женщину и выбросивший её тело в парке, избежал встречи с палачом.

Реакция подсудимого была красноречивее любых слов. По свидетельствам очевидцев, осознав, что ему сохранили жизнь, он едва не запрыгал от радости. Никакого раскаяния, никакой скорби. Только животная радость от того, что его шкура спасена. Но в этот самый момент, когда Бобби мысленно открывал шампанское, произошло нечто странное. Весь зал невольно вздрогнул. В помещении вдруг задребезжали все окна. На улице стояла тихая, безветренная погода, и причин для этого не было никаких.

Местные сплетники тут же нашли объяснение: это призрак президента Мак-Кинли, в чьём зале проходил суд, выразил своё возмущение. Президент, прошептавший перед смертью «Будет исполнена воля Бога», видимо, был не согласен с тем, что детоубийца продолжит дышать.

Впрочем, радость Бобби была преждевременной. Дьявол, как всегда, кроется в деталях. Освещавшие этот процесс репортёры уточнили маленькую, но важную деталь: право на условно-досрочное освобождение Каттс получит только через 57 лет. Ему будет 87 лет, когда он сможет подать прошение. По сути, это билет в один конец. Тюрьма станет его домом престарелых и, скорее всего, его могилой.