Под вересковым небом

Люнебург. За считаные секунды все связанное с этим словом фильмом пронеслось перед моими глазами: фермерский дом с соломенной крышей, мягкие, как бархат, кролики, куры, пони, родители, бесконечные летние каникулы. Несколько раз мы с семьей отдыхали на Люнебургской пустоши. Какое же прекрасное было время!

Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я свернула на обочину и притормозила. Достала телефон, зашла в интернет, набрала «Люнебург» и «Квартира для отдыха». Ведь что, скажите, мне делать дома? В квартире, которую я всегда считала слишком большой и чужой и пребывание в которой теперь – без мужа – стало бы просто невыносимым. Нет, я поеду куда угодно, но только не в этот холодный пустой дом.

Я принялась листать поисковые запросы и вскоре нашла его – свое гнездышко. Завораживающе красивые двухэтажные апартаменты: две комнаты и терраса, которая, словно птичье гнездо, простирается прямо до кроны дуба. Одних фотографий было достаточно, чтобы меня убедить. Я сразу же набрала номер владелицы квартиры. Мне повезло: квартира была свободна, а забронировать ее можно было в ту же минуту.

Я завела машину и почувствовала себя лучше. Еще лучше мне стало, когда я увидела через лобовое стекло странно знакомый пейзаж Люнебургской пустоши: бескрайние просторы, уходящие вдаль сосновые и буковые леса, перемежающиеся живописными лугами и деревушками.

Добравшись до небольшого городка, я была готова сесть на мель в прямом смысле этого слова, ведь, как оказалось, моя квартира была расположена прямо на берегу реки Ильменау, название которой я, кстати, хорошо помнила. Где-то неподалеку находилась ферма, куда я приезжала в детстве на каникулы.

Владелица квартиры, госпожа Андерсон, живущая прямо по соседству, встретила меня бодрым «Привет!». Я уже и забыла, как звучит традиционное северонемецкое приветствие.

Окинув меня проницательным взглядом, женщина, кажется, сразу все поняла. Она не задавала лишних вопросов. Показав квартиру, госпожа Андерсон оставила мне ключи, тепло сжала мою руку и ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

Вот я и на месте. Это мое время и мое пространство.

Позже, когда я проголодалась и решила вернуться в прихожую, возле коврика для ног я обнаружила бутылку вина. На стикере неровным почерком было написано: «Добро пожаловать в Люнебург». Я снова почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

Снова. Но теперь я сглатываю их, откашливаюсь и выпрямляюсь. Какое-то движение привлекает мое внимание. Прямо на крону дуба приземлилось что-то зеленое: на ветке по диагонали сидит довольно большая птица в красной шапочке на голове. Она энергично стучит клювом по грубой коре дерева. Дятел? Мне немного стыдно, что я не знаю названия птицы, поэтому, недолго думая, я загружаю ее фотографию в поисковую систему в интернете. Да, и вправду зеленый дятел.

И не один! Проходит немного времени – и прилетает второй. Это пара? А дятлы моногамны? Я держусь изо всех сил, чтобы не спросить об этом «Википедию». Вместо этого вспоминаю историю про лесных совят, которую мама когда-то рассказывала мне на ферме. С наступлением ночи на ферме можно было услышать уханье. Протяжное «Уху-уху-хухухухуу» пугало городского ребенка. Наверное, чтобы меня успокоить, мама и придумала эту сказку о двух совятах, которые отправились в приключение, а потом вернулись в уютное гнездо и навсегда остались жить вместе. В моей памяти совы – самые верные птицы на свете. Если они и ухают своим «Уху-уху-хухухухуу», то лишь для того, чтобы сказать друг другу: «Я рядом, я всегда рядом с тобой».

Не знаю, правда ли это. Я никогда не искала в интернете информацию насчет верности сов – и не собираюсь этого делать сейчас. Мне гораздо больше нравится наблюдать за двумя зелеными дятлами, которые скачут друг за другом в кроне дерева. Кажется, это какое-то предзнаменование, знак примирения.

Может быть, все еще наладится. Может быть.

Чудак

Добравшись до места назначения – Чертова моста, – я делаю заслуженный привал. Фух, запланированная на сегодня велопрогулка превратилась в приключение на целый день. Я прислоняю велосипед к перилам моста и наблюдаю за тем, как бежит река. Ильменау широкой голубой лентой вьется сквозь сказочное зеленое царство. У берегов реки сменяют друг друга пойменные луга, тростниковые заросли и выгоны для лошадей. За ними виднеются сосновые леса. Этот живописный пейзаж возвращает меня прямиком в детство – в то время, когда мы с семьей отдыхали в Люнебурге.

Вон там, на берегу, сидит мой отец. Он достал мольберт и поставил его перед собой. Не маленький мольберт, нет, большой! На мольберте – огромный холст. Метр на метр сорок, если быть точнее. Отец задумал что-то грандиозное. Я знаю эти размеры наизусть, ведь картина, которая родилась прямо на этом месте, теперь висит в моей квартире. Уже миллион раз она, как и другие полотна отца, переезжала со мной, а теперь… Сейчас я стою прямо на этом самом месте, у истоков ее создания.

Я закрываю глаза и чувствую вкус домашнего лимонада, того самого, которого уже нигде не найти. Мы с мамой устроились на лужайке на покрывале и погрузились в мир книг, которых нам обеим всегда было мало. Время от времени нам становится очень жарко, и тогда мы заходим в реку. Прохладная вода нежно обнимает колени и бедра, неустанно течет, бурлит. Каждую лишнюю каплю летней жары она забирает из тела и уносит прочь в своем потоке.

«Можно посмотреть?» – этот вопрос я задавала отцу чаще, чем любой другой. С мокрыми ногами я стою позади на безопасном расстоянии и украдкой смотрю на холст. Папа не любит показывать незавершенные работы, и только мне он разрешает изредка взглянуть на них.

Отец энергично взмахивает правой рукой – и этого жеста достаточно для ответа. Я стремглав бросаюсь к отцу и устраиваюсь у него на коленях. И мы смотрим.

«Смотреть – вот что самое главное», – говорит папа. Он всегда повторял это. Кисточкой отец указывает на реку перед нами, на бесчисленное множество крошечных волн, сменяющие друг друга оттенки голубого, тени от деревьев, пробивающиеся сквозь листву лучи солнца, на танцующие на воде блики. А потом мы видим все это на картине, вновь находим на полотне каждую деталь.

Сначала отец нарисовал Ильменау, потом изобразил берег с его зеленью и Чертов мост. Я помню эту картину в точности. Более того, я вижу перед собой, как она появляется, – словно фильм, который можно перемотать.

Каждый раз, когда мы отдыхали здесь, отец рисовал множество картин. Картин, которые несли его неповторимый почерк и были целиком и полностью его творениями. Эти картины я узна́ю из тысячи.

Я отталкиваюсь от перил. Невероятно, сколько всего всплыло в моей памяти с того момента, как я вернулась в Люнебург. Проснувшись сегодня утром, я точно знала, что поеду на Чертов мост. И вот теперь они все вернулись, все эти детские воспоминания. Как же они прекрасны!

– Там пони! – вырывает меня из размышлений детский голос.

– Вау, круто! Я тебя обгоню!

Мимо меня по направлению к выгону для лошадей, расположенному вниз по течению реки, проносятся на велосипедах две девочки. Они устроили соревнование. Я улыбаюсь и смотрю вслед их развевающимся юбкам. Девочки одеты в одинаковые светлые футболки в цветочек. Точно близняшки.

Я здороваюсь с их родителями, которые неспешно едут позади, и мне сразу вспоминается маленькая Валери, дочь фермерши. Я снова слышу, как она доверчивым голосом спрашивает: «Мама… У меня же будет сестренка?» Как я ее понимаю. Чего мне всегда хотелось, даже во время каникул на Люнебургской пустоши, так это подруги, сестры. Мне ее очень не хватало, и я надеялась, что она вот-вот появится в моей жизни. Но этого так и не случилось.

Я морщусь, чувствую сухость в горле, хватаю из велосипедной корзины бутылку с водой и пью большими глотками.

«Интересно, а все ли дети, у которых нет братьев и сестер, чувствуют себя так? – Я опускаю бутылку. – Все ли они мечтают о брате или сестре? В любом случае все было бы по-другому, будь мы вдвоем, – размышляю я. – Если бы у меня была сестра, то она бы была здесь. Даже несмотря на то, что родители давно умерли, у меня бы осталась частичка семьи».

Я делаю последний глоток, закручиваю крышку бутылки и бросаю ее в корзину. Сейчас не время для сентиментальности!

Но, видимо, это неизбежно, учитывая все то прошлое, к которому я сегодня возвращаюсь. Весь день я потратила на поиски фермы, где мы раньше отдыхали с родителями. Не нашла! Она как сквозь землю провалилась. Я точно помню, как она выглядит, помню старый дом и хлев, но никак не могу вспомнить название. Я целый день ездила по округе и изучала указатели в надежде обнаружить хоть какую-нибудь зацепку.

Но все было напрасно – и теперь с меня хватит. Я решаю закончить на сегодня. Достаточно воспоминаний, хватит этого мозгового штурма. Я не колеблясь кладу руки на руль, отталкиваюсь от земли и направляюсь вперед по узкой тропинке. «До города наверняка осталось немного», – думаю я и изо всех сил кручу педали.

Как же хорошо! Ветер здорово освежает меня, а сама я с удовольствием скольжу по тропинке вдоль берега реки. Мысли начинают литься потоком, заставляя подумать о моем гнездышке – прекрасной террасе под дубовой кроной, которая уже ждет меня.

«Велопрогулки всегда были одной из тех вещей, – размышляю я, – которые неизменно поднимают мне настроение. А особенно сегодня, ведь в этих местах на пути едва ли встречаются горы». Наоборот: я легко и неспешно качусь на своем городском велосипеде.

Не проходит и двадцати минут, как я добираюсь до своего района в Люнебурге, но решаю для начала заехать в пекарню к Класу. Я голодна и хочу все-таки взглянуть, что же еще он приготовил. Быстро паркую велосипед в уже знакомую стойку, взбегаю по ступенькам к входной двери, собираюсь толкнуть ее, но дверь заперта. Почему? Я в растерянности поднимаю глаза. Неужели закрылись? «Не может такого быть, – думаю я, – еще слишком рано».

И тут я замечаю небольшую табличку, болтающуюся на внутренней стороне стеклянной двери:

Закрыто! Все распродано.

Этого не может быть! Глазам своим не верю. Я в замешательстве всматриваюсь в темную глубь магазина, прикрыв рукой глаза от света. Действительно, все вымели дочиста в прямом смысле этого слова. Я возмущенно качаю головой. Как можно было просто взять и закрыть магазин? Как можно было спланировать все настолько плохо, что товар распродан еще до закрытия? Что за чудак этот пекарь?

– Вам помочь? – раздается сзади баритон.

Я отрываю взгляд от стеклянной двери, опускаю руку и оборачиваюсь. Передо мной, широко расставив ноги, стоит Клас собственной персоной.

– Вы закрыли магазин, – отвечаю я с упреком, ожидая услышать искренние извинения.

Ничего подобного. Этот Клас просто смотрит на меня – в упор, будто упущена какая-то значимая деталь, будто самое важное еще не сказано.

Я с беспокойством замечаю, как его темно-карие глаза изучают меня из-под кепки. Мой взгляд приклеился к глазам мужчины, как муха к липучке. И вдруг я чувствую у своих коленей две лапы. Две мокрые лапы. Я не успеваю отойти, как эти лапы уже скользят вниз к моим лодыжкам, оставляя следы земли. Такса. Стоит передо мной, радостно глядя снизу вверх, совершенно не замечая ничего плохого, словно мы с ней лучшие друзья.

– Это животное когда-нибудь сведет меня с ума! – Клас умоляюще поднимает взгляд к небу, и эта картина кажется мне почему-то знакомой.

– Честно говоря, меня тоже, – тихо отвечаю я и вижу, как по моим укороченным белым брюкам расползается пятно. К счастью, мокасины не пострадали, потому что эту светлую замшу я бы в жизни не отстирала.

– Вы слишком уж шикарно одеты. Кто вообще катается на велосипеде в такой одежде? Ничем хорошим это не заканчивается!

Я не верю своим ушам. Что за грубиян! Значит, это я виновата, что мои брюки испорчены?

– Это все, что вы хотели сказать? – парирую я.

– Нет, но раз уж вы спросили, – тут же наносит ответный удар Клас, – вы ужинали?

Я стою в шоке. Что все это значит? Я смело сбега́ю по ступенькам и, к моему большому удивлению, чувствую себя совсем маленькой рядом с ним. Я в недоумении останавливаюсь. При росте 1,88 метра я обычно легко возвышаюсь над большинством людей. Необычный для женщины рост я унаследовала от отца и не всегда была этому рада. Достаточно часто мужчины, которые мне нравились, были ниже меня. Но не Клас: он огромный и, должно быть, ростом почти два метра.

– Что вы имеете в виду?

Я беру себя в руки и встаю перед мужчиной, выпрямив спину. Клас на секунду закатывает глаза.

– Я имею в виду, вы голодны? Г-о-л-о-д-н-ы?

Я настораживаюсь. Приглашение на ужин? От него? Желудок предательски выдает меня и начинает урчать так громко, что мой собеседник резко оборачивается и, небрежно махнув рукой, приглашает проследовать за ним.

– Что? – кричу я ему и указываю на грязные брюки: – Хотите, чтобы я пошла с вами на ужин в таком виде?

Клас останавливается и поворачивается ко мне:

– Поверьте, там, куда мы идем, это никому не доставит неудобств.

Затем Клас делает паузу, словно пытаясь собраться с мыслями. Откидывает кепку, медленно потирает лоб и опускает взгляд.

– Моя собака уже два раза повела себя просто недопустимо по отношению к вам, – тон мужчины заметно смягчился. – Я хотел бы загладить вину. Не будете ли вы так любезны поужинать со мной?

Что-то заставляет меня последовать за ним. Удивление оттого, что этот человек может так много говорить, да еще и так вежливо? Или, может быть, эта жизнерадостная такса, которая продолжает скакать передо мной? Или крошечные морщинки от смеха, обрамляющие два темно-карих глаза мужчины…

Пусть будет так. Через пару улочек мы с Класом и таксой доходим до небольшой деревянной террасы, спрятанной во внутреннем дворе. Между фронтонами домов проглядывает солнце. Сегодня достаточно тепло, а это значит, что можно устроиться на улице.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – Клас указывает на один из деревянных столов.

Мы здесь первые гости, ведь для ужина еще довольно рано. Азиатка с длинными черными залакированными волосами выходит и любезно приветствует нас. Кажется, Клас здесь завсегдатай. Мы заказываем напитки, и официантка оставляет нам две деревянные доски с прикрепленными к ним светло-зелеными листами бумаги. Я беру меню и быстро просматриваю его, искоса поглядывая на Класа: этого я от него не ожидала. В моем представлении мы должны были уже поедать жареную картошку с салом и яичницей, но никак не сидеть в этом ресторане. В меню столько изысканных, свежих и легких блюд. Этот азиатский ресторан идеально бы вписался во флигель какого-нибудь дома в Берлине и стал бы настоящим местом притяжения.

– Вы часто здесь бываете? – начинаю я разговор.

– Мы с владелицей этого заведения, – произносит Клас, указывая подбородком на дверь террасы, – знакомы уже много лет. Я люблю вьетнамскую кухню.

Я одобрительно киваю. Когда официантка возвращается, я заказываю карри с курицей, сладким горошком и лемонграссом. На закуску беру дамплинги: обожаю эти искусно начиненные, приготовленные на пару пельмени. Делать их долго, поэтому в меню они встречаются редко.

– Мне, пожалуйста, суп фобо[1] и рисовый боул с авокадо, водорослями вакаме и жареными кешью. – Клас складывает меню и отдает официантке. – Спасибо, Нхи, – голос мужчины становится мягким, почти нежным.

Когда Клас обращается ко мне, в его тоне снова звучит твердость:

– Что вы делаете в Люнебурге? Приехали в отпуск?

– Так сильно похожа на туристку? – я чувствую себя застигнутой врасплох.

– Ну да…

– Вы правы, я приехала на пару дней, спонтанно решила отдохнуть. Меня, – я на секунду запинаюсь, – меня сюда как-то занесло.

– «Занесло», говорите. – Пока я удивляюсь собственной откровенности, Клас продолжает: – Меня, в общем-то, тоже.

– Серьезно? Я была уверена, что ваша семья уже как минимум пять поколений сохраняет здешние традиции пекарского дела.

Клас усмехается.

– Все не совсем так, – отвечает он и протягивает мне руку. – Кстати, меня зовут Клас.

– Фрауке, – представляюсь я и пожимаю руку. – Можем перейти на ты.

Мой собеседник коротко кивает:

– Мне действительно очень жаль, что моя собака так себя повела. Надеюсь, у тебя получится отстирать брюки.

Взгляд Класа скользит под стол, где виднеются не только мои испачканные штанины, но и сама собака.

– Эта жесткошерстная такса настолько упряма, что трудно себе представить. Она совершенно не поддается дрессировке.

– Она?

– Да. Дереза – девочка.

– Вот оно что.

Теперь и я заглядываю под стол:

– У нее интересное имя. Дереза… Коза?

– Нет. Колючий кустарник.

Снова эта грубость. Я разглядываю своего собеседника, хозяина таксы. С виду грубый, но на самом деле ведь неплохой человек.

Затем мое внимание привлекает Нхи. Она почти бесшумно подходит к нашему столику, ставит перед Класом бирюзовую супницу с узором, а передо мной – фаянсовую тарелку с золотой каймой. На тарелке уже красуются пять искусно закрученных пельменей.

– Как вкусно выглядит, – бормочу я и с восхищением прикасаюсь пальцами к посуде.

В этот момент я замечаю, как Нхи и Клас обмениваются парой слов. Быстро, тихо, непринужденно и на языке, которого я не понимаю.

– Вьетнамский? – спрашиваю я неуверенно, когда Нхи уходит.

– Да, я пару лет жил в Ханое.

Клас снова меня удивляет. Да, признаю, изначально я была уверена, что передо мной какой-то чурбан, деревенщина, которому не удалось продвинуться дальше собственного села. Но он другой. Клас – как коробка с сюрпризами, и ее содержимое интригует.

– И как же ты попал из Вьетнама в Люнебург?

Я отправляю в рот первый пельмень и на мгновение закрываю глаза, чувствуя нежную структуру теста.

– Через Лос-Анджелес, остров Зюльт, Швейцарию и Гамбург.

– Довольно интересный маршрут, – улыбаюсь я. – Что ты там делал?

– То же, что и здесь. – Клас опускает ложку в горячий суп. – Я выпекал хлеб. Будучи немецким пекарем, ты можешь работать где угодно. Когда мне надоели все эти поездки, я открыл в Люнебурге свой небольшой магазин с лучшими рецептами, которые удалось собрать во время путешествий по миру.

– Удивительно. Но скажи, это правда, что ты печешь только хлеб?

– Да, это правда. Но я пеку хлеб не один, нас в цеху четверо. Мы выпекаем больше десятка сортов хлеба и делаем это настолько хорошо, насколько можем.

– Верю на слово. Но можно ли заработать этим на жизнь? Конкуренция не спит.

Клас тяжело откидывается на спинку стула. Кажется, ему уже не раз задавали этот вопрос – и он не любит на него отвечать.

– Три года назад я решил начать свое дело и открыть пекарню, в которой буду печь только хлеб. Тогда все думали, что я спятил. «Ничего не выйдет», – говорили мне все эти умники. Немало хлопот мне доставил поиск банка, который был бы готов выдать мне на это кредит. А сегодня, – Клас снова наклоняется вперед, – после обеда весь хлеб был распродан, хотя мы производим его столько, сколько может вместить цех. Весь хлеб раскупили, потому что его качество на высоте и каждый, абсолютно каждый чувствует это. Мне не нужно ничего объяснять, не нужен маркетинг и пустая болтовня. Вкус есть – и все тут.

Я разламываю последний пельмень и испытываю при этом противоречивые чувства. Клас говорит убедительно, но ни он, ни его бизнес-идея мне все же не понятны.

– Это действительно впечатляет, и да, я не могу не согласиться: хлеб, который вы выпекаете, невероятно вкусный. Поэтому ты мог бы задуматься о расширении: нанять еще сотрудников, открыть больше магазинов, построить просторный производственный цех, – перечисляю я.

– Но я не хочу, – Клас решительно качает головой. – Мне нравится печь самый лучший хлеб, который только можно себе представить, с людьми, которых я знаю и которым доверяю. И я хочу печь хлеб сам, своими руками.

Клас разводит пальцы, словно солнечные лучи.

– Я пекарь! Пекарь, а не канцелярская крыса, которая сидит в каком-то бездушном промышленном центре над письмами, заказами, счетами, налогами и объявлениями о вакансиях. Меня это совершенно не интересует, ни капли.

Клас начинает злиться, его глаза сверкают.

– Скажи, какой хлеб ты покупала у нас?

– Ржаной.

– Ржаной! Замечательный выбор. Но в следующий раз возьми хлеб на закваске. Ты почувствуешь вкус времени, которое мы в него вложили.

Времени? Я настораживаюсь. Клас – поэт, который умеет выпекать время? Мне на ум тут же приходит легендарная книга «Момо» Михаэля Энде[2], которая рассказывает о загадочных Серых господах, ворующих у людей время.

Я слушаю дальше.

– Мы готовим закваску четыре дня, – начинает Клас свой рассказ. – Есть собственно тесто для хлеба и опара, часть которой мы храним в холодильнике, проверяем каждый день и подкармливаем. Оба вида теста готовятся из муки, воды и соли. Так мало надо, почти что ничего, да? Секрет вкуса кроется во времени, которое мы отводим на то, чтобы хлеб поднялся. А еще в нашем внимании к тесту, в его консистенции, в том, какое оно на ощупь, когда нужно добавить муки, как оно выглядит при подходящей температуре и когда начинает расти – прямо как живой организм. Такому тесту требуется отдых и воздух. Его нужно аккуратно разравнивать, но месить его нельзя. Ни в коем случае! Закваска не прощает ошибок. Когда тесто готово и наступает день выпечки, мы разогреваем духовку до двухсот тридцати градусов и поддерживаем влажность, поместив внутрь небольшой глиняный горшок с водой. Потом охлаждаем духовку до двухсот градусов, достаем горшок и ставим в духовку хлеб. Он выпекается добрых полчаса, а затем нужно приоткрыть дверцу духовки и подождать еще некоторое время. Только потом хлеб можно доставать. Как говорится, закваска не прощает ошибок. Ее нужно уважать. Теперь ты представляешь, что я имею в виду, когда говорю о выпечке? Понимаешь, что значит выпекать идеальный хлеб?

Когда Клас замолкает, он светится, пылает. Все его тело и все его естество напряжены до предела. Да, на ум сразу приходит слово «страсть». Клас нашел свою страсть, в этом нет никаких сомнений.

Нхи тихонько приближается сзади. Тянется забрать пустую тарелку Класа – и в этот момент только что раздраженный мужчина преображается: наклоняет голову, закрывает глаза. Он напоминает мне кота, который довольно выгибает спину и ждет, когда же его погладят. Завораживающее зрелище. Когда Нхи снова уходит, кажется, что ее нежность окутала плечи Класа, будто шелковый шарф.

Я откашливаюсь и складываю руки на столе. Вспоминаю о Юстусе – инвесторе, который ездит по миру в поисках таких самородков, как Клас со своей пекарней. Если он находит что-то подобное, то вкладывает в это деньги. Юстус отправляет туда своих консультантов, оптимизирует процессы, создает бренды и дистрибьюторские сети. Он расширяет производство.

– Тобой никогда не интересовался какой-нибудь инвестор?

Я должна задать Класу этот последний вопрос. Услышав его, мужчина лишь устало взмахивает рукой.

– Интересовался, и не один. Если бы я согласился на их предложения, у меня была бы уже целая сеть франшиз. Но на самом деле это не так: я стал бы всего лишь управляющим директором, получил бы акции, но это место мне бы больше не принадлежало. Вместо этого я, движимый собственным успехом, был бы вынужден каждый год показывать все лучшие результаты. И это меня тоже совершенно не интересует, ни капли.

Я сжимаю губы и несколько раз молча киваю. Мой взгляд останавливается на узорчатой деревянной поверхности стола, а мысли проносятся в голове свободно и легко, будто кто-то предварительно убрал все преграды.

– Заставляет задуматься?

Мужчина наклонился вперед. Я поднимаю глаза и вижу его глубокие от смеха морщинки. Интересно, сколько этому Класу лет?

– Сколько тебе лет?

Я удивляюсь своей же прямоте. Но что сказано, то сказано.

– Сорок три. А тебе?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Традиционный вьетнамский суп на основе говяжьего бульона с рисовой лапшой, тонко нарезанным мясом и свежими травами. Прим. ред.

2

Михаэль Энде (1929–1995) – немецкий писатель, автор произведений для детей. Прим. ред.