Квартира с мандаринами. Книга 2

— А собственник будет?

— На сделке будет, — уверенно отвечала мама. — Все вопросы можете задавать мне.

Она знала, когда меняли трубы, сколько коммуналка стоит зимой и сколько летом, где лежат документы и какую сумму готовы уступить. Иногда мне казалось, что если бы её спросили, о чём думает собственник, она тоже ответила бы не задумываясь.

Однажды на просмотр пришла молодая пара. Они долго ходили по комнатам, заглядывали в окна, обсуждали, где будет спальня, а где детская. Женщина остановилась возле окна в большой комнате.

— Здесь хорошо. Старое всё, конечно, но хорошо.

Мама тут же включилась:

— Ремонт всё равно делать будете. Мы это понимаем, поэтому и цену не завышали.

Мужчина спросил:

— А собственник сам здесь жил?

— Нет. Отец его жил.

— А сын сюда переехать не хочет?

Мама усмехнулась.

— Да что вы. У него своя жизнь.

Это прозвучало легко, уверенно, без малейшей запинки.

Покупатели ушли думать, а мама сразу начала составлять список того, что нужно вывезти перед авансом. Она ходила по комнатам, открывала шкафы, решала, кому можно отдать холодильник, куда вынести диван и сколько будут стоить грузчики.

Олег приехал, когда просмотр уже закончился. Вошёл тихо, снял куртку и остался стоять в коридоре.

— Покупателям понравилось, — сообщила мама. — Если предложат аванс, надо брать.

— Угу.

— Что «угу»? Решать надо быстро.

— Я понял.

— Ты опять как будто не здесь.

Олег посмотрел на неё устало.

— Мам, я здесь.

— Тогда включайся. Я одна всё это не потяну.

Она ушла на кухню звонить знакомому грузчику. Олег дождался, пока за ней закроется дверь, и подошёл ко мне.

— Скажите… а если я передумаю?

Он говорил тихо, почти шёпотом. Не потому, что боялся меня. Он боялся, что услышит мама.

— Пока договор купли-продажи не подписан, вы можете отказаться от продажи. Квартира ваша.

— А если аванс уже внесут?

— Тогда появятся обязательства и всё будет зависеть от условий соглашения. Но аванса пока нет.

Олег посмотрел в сторону большой комнаты.

— Вы хотите оставить квартиру?

— Я не знаю.

— Это нормальный ответ, если вы действительно не знаете. Только разобраться с этим надо до того, как решение станет необратимым.

Он чуть заметно усмехнулся.

— У нас так не бывает.

— Как?

Чтобы я сам решал. Мама всегда знает, как будет лучше.

Сказал без злости и без иронии, почти привычно.

— Но квартира всё-таки ваша.

— Я понимаю.

— Вы можете пожить здесь. Можете сдать её. Можете продать. Любой из этих вариантов имеет право быть, если вы сами его выберете.

Олег помолчал.

— Я думал пожить. Хотя бы попробовать.

— И что вас останавливает?

Он посмотрел в сторону кухни.

— Вы же видите.

На кухне мама закончила разговор и вернулась.

— Что обсуждаете?

Олег сразу отступил на полшага.

— Ничего.

— Как ничего? Я же вижу.

— Я просто спросил.

— Что спросил?

Он замолчал.

Мне не хотелось подставлять его, но скрывать такой разговор перед сделкой тоже было нельзя.

— Олег уточнял, что будет, если он решит не продавать квартиру.

Мама застыла. Не вспыхнула, не повысила голос, просто остановилась посреди комнаты, и в этой неподвижности было больше силы, чем в крике.

— В смысле не продавать?

Олег смотрел в пол.

— Я просто спросил.

— Ты просто спросил? Олег, мы уже всё решили. Документы собрали, объявление выставили, людей водим, грузчиков ищем. Ты опять начинаешь?

— Я не начинаю.

— А что ты делаешь?

Он помолчал.

— Думаю.

Мама коротко засмеялась.

— Думает он. Ты всегда долго думаешь, а потом всё равно приходишь ко мне и спрашиваешь, как правильно.

Олег сжал губы.

На секунду мне показалось, что он ответит. Не грубо и не резко. Просто скажет: «Это моя квартира». Или: «Я хочу попробовать пожить отдельно». Или хотя бы попросит дать ему несколько дней.

Мама ждала.

Олег посмотрел на неё, потом на меня и снова опустил глаза.

— Ладно, — сказал он. — Продаём.

— Вот и хорошо. А то сначала решишь, потом сам себя накрутишь.

Она взяла сумку.

— Пойдём. Дома поговорим.

Олег послушно надел куртку.

Злость иногда всё-таки оставляет человеку шанс. Пока он сердится, спорит и хлопает дверью, он ещё чувствует границу между собой и другим человеком. Привычная покорность выглядит гораздо спокойнее. Она ни с кем не борется, потому что давно решила, что бороться бесполезно.

Молодая пара через день предложила внести аванс.

Мама была довольна. Олег на встречу пришёл бледный и молчаливый. Я ещё раз проговорила цену, сроки, порядок расчётов, ответственность сторон и дату освобождения квартиры.

Потом повернулась к Олегу.

— Вы подтверждаете, что продаёте квартиру добровольно?

Мама тут же посмотрела на меня.

— А что, похоже, что его заставляют?

— Я задаю этот вопрос собственнику.

Олег поднял глаза.

— Да. Добровольно.

— Условия соглашения вам понятны?

— Да.

— У вас есть вопросы?

Он посмотрел на документы, потом на ручку, потом на мать.

— Нет.

И подписал.

Подпись у него была ровная, размашистая, почти красивая. Есть люди, у которых подпись выглядит увереннее голоса.

После аванса всё пошло быстро. Покупатели были с наличными, документы проверили, дату сделки назначили. Квартиру нужно было освободить.

Мама организовала всё за два дня. Нашла грузчиков, раздала часть вещей соседям, что-то выбросила, что-то увезла. Олег приезжал вечером после работы и забирал коробки.

Однажды он позвонил мне.

— Можно я завтра зайду в квартиру один?

— Конечно. Ключи у вас?

Он помолчал.

— У мамы.

— Тогда попросите у неё.

— Да. Попрошу.

На следующий день Олег не пришёл.

Позже объяснил, что мама была занята, потом забыла оставить ключи, а вечером ехать было уже поздно. Да и всё из квартиры к тому времени вывезли.

— Фотографию забрали? — спросила я.

— Да.

— А стол?

Он помолчал.

— Стол соседу отдали.

— Понятно.

— Мама сказала, ему нужнее.

Он произнёс это спокойно, словно речь шла не о столе, который он хотел оставить, а о вещи, к которой никогда не имел отношения.

«Всё уже вывезли» прозвучало как точка. Но из квартиры вывезли не только мебель, посуду и старые книги. Олег потерял возможность хотя бы один раз прийти сюда без матери, закрыть дверь и остаться наедине с тем, что ещё хранило отца. Посидеть за старым столом, пройти по комнатам, посмотреть в окно и понять, хочет ли он здесь жить.

Возможно, именно этого понимания он и боялся.

В день сделки Олег снова пришёл с матерью.

Она была собрана, деловита и даже почти торжественна. Олег выглядел так, будто плохо спал. Покупатели волновались, перечитывали документы, задавали вопросы, радовались, что скоро начнут ремонт. Для них эта квартира была началом.

Чем она была для Олега, я не знала.

Может быть, облегчением, потому что теперь уже не нужно ничего решать. Может быть, потерей, которую он ещё не успел почувствовать. А может быть, он сам до конца не понимал, что отдаёт вместе с ключами.

Перед подписанием я снова задала все необходимые вопросы. Олег подтвердил, что условия понимает, квартиру продаёт добровольно и претензий ни к кому не имеет.

Юридически всё было безупречно.

В документах нельзя написать: «Собственник согласен, но не свободен». Нельзя поставить галочку напротив внутренней несамостоятельности и приложить к договору справку о том, что человек сорок лет прожил в чужой воле и теперь не умеет отличать собственный выбор от привычного послушания.

Закон видит дееспособность. Жизнь иногда показывает нечто более сложное.

После подписания покупатель спросил:

— Когда можно будет забрать ключи?

— После расчётов и регистрации, как договорились, — ответила мама.

Покупатель посмотрел на Олега.

— Вам удобно будет в субботу?

Он уже собирался ответить, но мама сказала:

— В субботу удобно.

Олег кивнул.

— Да, удобно.

Сделка прошла, затем зарегистрировали переход права. В субботу мы встретились на передаче квартиры.

День был пасмурным, но сухим. В квартире стало непривычно пусто: голые стены, следы от мебели на полу, светлые прямоугольники на обоях там, где раньше висели полки. В большой комнате теперь было слышно эхо.

Молодые покупатели ходили по квартире с той счастливой растерянностью, которая бывает до начала ремонта. Они ещё не знали, сколько сил и денег он потребует, но уже видели здесь свою будущую жизнь.

— Диван сюда, — говорил мужчина. — Тогда телевизор на эту стену.

— Нет, сюда нельзя. Здесь шкаф будет.

— Какой ещё шкаф?

— Обычный. Нам же надо куда-то вещи складывать.

— А мы разве не решили, что шкаф будет в спальне?

— Это ты решил.

Они засмеялись.

Мама тем временем разложила ключи на подоконнике.

— Этот от подъезда. Эти два от квартиры. Маленький — от почтового ящика. Замок я бы всё-таки поменяла, он заедает.

— Поменяем, — пообещал покупатель.

Олег стоял у окна и смотрел во двор.

Я подошла к нему.

— Фотографию забрали?

Он кивнул.

— Да.

— А больше ничего?

— Нет. Там ничего нужного не было.

Он повторил мамины слова почти с её интонацией.

— Стол вы всё-таки хотели оставить?

Олег посмотрел на пустое место у кухонного окна.

— Наверное.

Это «наверное» было почти всем, что он мог себе позволить.

Покупатели подписали акт. Мама собрала ключи и передала их женщине.

— Ну вот, всё, — сказала она с облегчением. — Теперь спокойно.

— Да, мам.

Она уже надевала перчатки.

— Поехали. Нам ещё в банк надо, потом домой. Я суп сварила, остынет.

Олег пошёл за ней.

Возле самой двери он всё-таки задержался и оглянулся на коридор. Быстро, всего на секунду, словно боялся, что мать заметит.

Потом вышел на лестничную площадку, и дверь за ним закрылась.

Новые собственники остались в квартире, а мама с сыном спустились во двор.

Из окна было видно, как она сразу начала что-то объяснять Олегу: про деньги, банк, проценты и вклад. Часть суммы нужно было положить под хороший процент, часть не трогать, потому что мало ли что, а вечером она собиралась посмотреть, какие условия сейчас предлагают банки.

Олег шёл рядом и кивал.

Высокий взрослый мужчина нёс под мышкой папку с документами о продаже собственной квартиры. Рядом шла мама, которая всё ещё лучше знала, что ему нужно.

Наверное, она действительно любила сына.

По-своему — тревожно, властно, не отпуская ни на шаг. Варила ему суп, напоминала о лекарствах, записывала к врачу, знала, когда лучше взять отпуск и в каком банке выше ставка. Возможно, она искренне считала, что спасает Олега от ошибок, ненужного ремонта, неудобного района, одиночества и старой отцовской квартиры, в которой всё было неправильным.

Она так долго берегла сына от неверных решений, что однажды он почти перестал принимать любые.

Иногда забота становится такой плотной, что через неё уже не проходит воздух.

Через месяц я случайно встретила Олега в банке.

Он стоял у терминала электронной очереди с талончиком в руке. Один, без мамы. На нём была новая куртка, под мышкой — знакомая папка с документами.

Олег поздоровался первым.

— Деньги размещаете? — спросила я.

Он немного смутился.

— Да. Вклад.

— Сами выбрали банк?

Олег улыбнулся почти виновато.

— Мама сказала, здесь условия лучше.

— Понятно.

На табло загорелся новый номер. Олег посмотрел на свой талон, но не ушёл.

— Я фотографию поставил на полку, — вдруг сказал он.

— Ту, где вы с отцом?

— Да.

— Хорошо.

— Мама ворчит. Говорит, только пыль собирать будет.

— А вы?

Он посмотрел в сторону табло.

— А я оставил.

Его очередь ещё не подошла. Мы попрощались, и Олег отошёл к окну, продолжая держать талон в руке.

Больше я его не встречала.

Не знаю, стало ли это маленькое «я оставил» началом чего-то большего. Снял ли он когда-нибудь отдельную квартиру, научился ли сам вызывать сантехника, купил ли стол, который понравился ему, а не маме. Возможно, всё осталось по-прежнему.

Но фотографию он всё-таки не убрал.

Иногда человек начинает не с большого побега и даже не с закрытой двери. Иногда первый шаг к собственной жизни — просто оставить на полке фотографию, которую тебе велели выбросить.

Квартира отца могла стать для Олега первой дверью, которую он закрыл бы изнутри. Неидеальной дверью, с заедающим замком, за которой ждали старые обои, ремонт и множество решений, к которым он не привык. В той квартире он мог ошибаться, забывать выносить мусор, покупать ненужные вещи, оставлять посуду до утра, приглашать кого-то на чай или неделями сидеть один. Мог оставить старый стол или выбросить его. Мог повесить фотографию там, где хотел сам.

Ему достались ключи от места, где однажды можно было сказать: «Я дома».

Олег дошёл до этой двери. Несколько раз стоял рядом, подержал в руках фотографию, даже спросил, можно ли передумать.

Но так и не вошёл.

Он продал старую отцовскую двушку с плохими обоями, ненужной мебелью и заедающим замком. Квартиры продаются каждый день. Они переходят из рук в руки, становятся чужими, а потом снова чьими-то родными. Молодая пара сделает ремонт, поставит шкаф, однажды принесёт в детскую кроватку, и старые стены начнут хранить уже другую жизнь.

Только Олег, кажется, так и не понял до конца, что именно продал вместе с этой квартирой.

Возможно, первую в своей жизни дверь, за которой никто не сказал бы ему, что делать дальше.

Глава 6

Квартира с чужим ремонтом.

Есть квартиры, которые продаются пустыми. В них гулко звучат шаги, на стенах остаются светлые прямоугольники от снятых картин, в углах лежит одинокая пыль, а в прихожей, где ещё недавно висели куртки, вдруг становится видно, как давно надо было подкрасить стену возле выключателя. Такие квартиры немного растеряны. Они уже отпустили прежних хозяев, но новых ещё не встретили. Стоят между жизнями и ждут, когда кто-нибудь снова принесёт в них чайник, тапочки, книги, усталость после работы и привычку бросать ключи не туда, куда надо. А есть квартиры, которые не отпускают так быстро.

Вроде бы документы готовы, собственники приняли решение, объявление размещено, просмотры назначены, цена обсуждена. Всё как обычно. Но заходишь внутрь и понимаешь: квартира ещё вся занята прежней жизнью. Не вещами даже, хотя вещи тоже остаются. Не мебелью. Не шторами. А тем, что здесь когда-то очень хотели быть счастливыми.

Эту квартиру делали для себя.

И это было видно сразу. Не потому, что ремонт был дорогой, хотя он действительно был дорогой. Не потому, что кухня была хорошая, двери качественные, плитка безупречная, а свет продуман так, что вечером каждая зона включалась отдельно и не нужно было жить под одним большим потолочным солнцем. Это всё, конечно, тоже было. Но главное было не в цене. Главное было в том, что в квартире не было случайных решений.

Каждая мелочь была выбрана не на бегу, не «лишь бы закрыть вопрос», не «поставим пока так, потом переделаем». Здесь долго выбирали оттенок стен, чтобы он не спорил со шторами. Подбирали стол так, чтобы он подходил к кухонным фасадам, но не выглядел слишком строгим. Искали светильники не просто по размеру, а по настроению. В спальне шторы были ровно того цвета, который делает утро мягче. В ванной полотенцесушитель висел не там, где его проще было повесить строителям, а там, где им было удобно пользоваться. А детская... Детская была почти невозможной.

Светлая, нежная, с обоями в маленькую звёздочку. Не кричащими, не мультяшными, а тихими, будто кто-то рассыпал по стенам вечернее небо, только очень домашнее, очень безопасное. Над кроваткой висел светильник в виде облачка. На полке стояли деревянные игрушки. У окна — маленький столик, за которым ребёнок, наверное, рисовал, лепил, кормил куклу кашей, спорил с медведем или серьёзно рассказывал родителям что-то очень важное на своём детском языке. Когда я впервые вошла туда, мне даже говорить не хотелось. Бывает, что комната красивая. А бывает, что в ней кто-то очень любил. Это разные вещи.

Хозяев звали Марина и Андрей. Молодая семья, немного за тридцать. Ребёнку — четыре года. Они купили эту квартиру несколько лет назад, долго делали ремонт, вкладывались не только деньгами, но и всем тем, что обычно не считается в смете: вечерами, спорами, мечтами, бессонными обсуждениями, усталостью, надеждой, верой в то, что вот здесь у них будет настоящая жизнь надолго.

— Мы вообще не планировали продавать, — сказала Марина на первой встрече.

Она сидела напротив меня и всё время крутила в руках тонкое кольцо. Не снимала, не надевала, просто трогала, будто ей нужно было за что-то держаться.

— Мы думали, что это уже наша квартира. Ну, совсем наша.

Андрей молчал. Он был из тех мужчин, которые не любят показывать растерянность, но растерянность всё равно проступает — в том, как человек смотрит в одну точку, как слишком тщательно складывает документы, как отвечает чуть позже, чем надо.

— Андрею предложили работу в другом городе, — продолжила Марина. — Хорошую. Очень хорошую. Отказываться, наверное, глупо. Там перспективы, зарплата, всё такое.

Она сказала «всё такое» с той интонацией, с какой люди иногда называют правильные причины, которым сердце ещё не успело поверить.

— А квартиру сдавать не хотите? — спросила я.

Андрей поднял глаза.

— Думали. Но там нужно будет снимать жильё. Потом, возможно, покупать. Нам эти деньги нужны.

Марина кивнула.

— Да. И потом... я не смогу думать, что здесь живут чужие люди.

Она сказала это и сама немного смутилась.

— Глупо, наверное.

— Не глупо, — ответила я.

Я давно перестала считать глупостью человеческую привязанность к стенам. Особенно если эти стены человек сам выбирал, красил, обживал, наполнял детским смехом, запахом каши по утрам, разбросанными игрушками и вечерними разговорами на кухне, когда ребёнок уже уснул, а взрослые наконец могут сказать друг другу всё, что не успели за день.

Квартира — это только объект недвижимости, пока в ней никто не жил. Потом она становится свидетелем. А свидетелей трудно продавать спокойно.

Мы назначили съёмку, подготовили объявление, обсудили цену. Квартира была действительно отличная: хороший дом, удачная планировка, качественный ремонт, продуманная мебель, район востребованный. В объявлении она смотрелась великолепно. Такие фотографии обычно собирают много просмотров. Светлая кухня, уютная гостиная, идеальная спальня, та самая детская со звёздочками и облачком. Телефон начал звонить быстро. Первый покупатель пришёл уже на следующий день.

Точнее, пришла пара. Мужчина и женщина лет тридцати пяти. Они ждали второго ребёнка и искали квартиру побольше. Женщина вошла в детскую и сразу улыбнулась.

— Ой, какая прелесть.

Марина, которая настояла на том, что первое время будет сама присутствовать на просмотрах, тоже улыбнулась. Очень осторожно.

— Мы долго выбирали обои.

— Очень нежно, — сказала покупательница. — Прямо как в Pinterest.

Она провела рукой по бортику кроватки, потом вспомнила, что это чужая вещь, и чуть отступила. Мужчина тем временем смотрел кухню.

— Техника остаётся?

— Да, почти вся, — ответил Андрей. — Кухня полностью, встроенная техника, шкафы. По остальной мебели можно обсуждать.

— Ремонт дорогой, видно, — сказал мужчина.

Видно было действительно. Они ходили по квартире долго. Заглядывали в шкафы, задавали вопросы, хвалили фурнитуру, оценивали освещение. Женщина несколько раз повторила, что квартира очень красивая. Мужчина сказал, что «заехать можно хоть завтра». Это была идеальная реакция. Во всяком случае, так казалось. Но когда они ушли, я уже почти знала, что предложения не будет. Марина, конечно, этого ещё не почувствовала.

— Им понравилось, правда? — спросила она.

— Понравилось.

— Очень?

— Очень.

Она выдохнула.

— Ну вот.

Я промолчала. Через два часа они написали, что квартира замечательная, ремонт прекрасный, но они ещё подумают. Потом на следующий день сообщили, что решили смотреть другие варианты. Марина прочитала сообщение и долго молчала.

— Что не так? — спросила она наконец.

Андрей пожал плечами.

— Может, дорого.

— Но они же видели цену до просмотра.

— Может, район.

— Район им подходил.

Она посмотрела на меня.

— Почему тогда?

Я могла бы сказать что-нибудь привычное: покупатели сравнивают, решение не принято, рынок такой, надо смотреть дальше. Всё это было бы правдой. Но не всей.

— Возможно, они увидели, что квартира очень ваша, — сказала я осторожно.

Марина не сразу поняла.

— В смысле?

— В хорошем смысле. Она сделана с большой любовью. Но иногда покупателям трудно представить себя в квартире, где так сильно чувствуются прежние хозяева.

Она нахмурилась.

— Но это же плюс. Разве плохо, что квартира живая?

— Не плохо. Просто не каждый может в неё войти.

Марина отвернулась к окну. Кажется, она обиделась. И я её понимала.

Когда человек вложил в дом душу, ему трудно услышать, что именно душа может мешать продаже. Потом были ещё просмотры. Много просмотров. Квартира нравилась всем. Это было почти мучительно. Люди заходили и говорили:

— Какая красота.

— Как всё продумано.

— Какой вкус.

— Какая детская.

— Вот это ремонт.

— Сразу видно, делали для себя.

Эта последняя фраза звучала чаще всего. Сначала Марина радовалась ей. Потом начала вздрагивать. Потому что после этой фразы люди почему-то уходили.

Одна женщина сказала:

— Я бы ничего здесь не меняла.

И не купила. Молодая семья с ребёнком долго любовалась детской, девочка даже не хотела уходить из комнаты со звёздочками, но родители потом написали, что «квартира чудесная, просто не совсем наш вариант».

Мужчина, который выбирал жильё для дочери-студентки, сказал, что ремонт слишком семейный.

— Слишком семейный, — повторила Марина после его ухода. — Это вообще как?

Андрей усмехнулся, но невесело.

— Наверное, значит, что мы слишком хорошо жили.

Она посмотрела на него резко.

— Мы не «жили». Мы живём.

И в этой поправке было всё. Они ещё не уехали. Ещё не перевезли вещи. Ещё не сняли детские рисунки с холодильника. Ещё не разобрали игрушки. Ещё не попрощались с видом из окна, с соседкой с пятого этажа, с магазином у дома, где продавец уже знала, какой хлеб они берут. Но квартира уже была выставлена на продажу, и каждый просмотр понемногу вытаскивал их жизнь наружу, раскладывал её перед чужими людьми, которые хвалили, трогали глазами и уходили. Есть в продаже собственного жилья очень странная боль. Ты вроде бы сам решил. Сам выставил объявление. Сам назначаешь просмотры.

Сам говоришь: да, шкаф остаётся, техника остаётся, шторы можем оставить, люстру тоже.

Но при этом каждый вопрос звучит так, будто у твоей жизни спрашивают цену.

— А детскую мебель забираете?

— Наверное, заберём, — отвечала Марина.

— А светильник-облачко?

Она каждый раз на секунду задерживалась.

— Облачко тоже.

Потом однажды, уже после очередного просмотра, сказала мне:

— Я поняла, что не могу его оставить.

— Светильник?

— Да. Глупость какая-то. Но я не могу. Мы его покупали, когда Соня боялась засыпать в темноте. Андрей повесил, она лежала и говорила, что у неё теперь своё небо. Как я его оставлю?

Она говорила быстро, будто оправдывалась.

— Не оставляйте, — сказала я.

— Но он же подходит к комнате.

— К комнате да. К вашей дочке — больше.

Марина опустила глаза.

— Тогда детская будет уже не такая красивая.

— Зато честная.

Иногда перед продажей квартиру нужно не украсить, а немного отпустить.

Не выхолостить, не сделать гостиницей, не превратить живой дом в безликий объект. Просто убрать из неё то, что слишком сильно держит прежних хозяев за руку. Мы немного изменили подготовку к показам.

Не радикально. Я не люблю, когда из квартиры искусственно вычищают всю жизнь до состояния рекламного номера. Дом без следов человека тоже может отпугнуть. В нём становится холодно. Но часть слишком личных вещей Марина всё-таки убрала: фотографии, детские рисунки с холодильника, несколько игрушек, которые стояли на полках не как декор, а как маленькие свидетели их семейной истории. Светильник-облачко пока остался. Марина ещё не была готова. Квартира стала чуть спокойнее. Но всё равно оставалась их квартирой. И, наверное, это было правильно. Потому что однажды пришла Ольга.