Варвара. Последняя из Медведских

Но одно я знала точно:

Я не дам ему уйти от удара второй раз.

Я двинулась. Резко, сильно, на полном ходу.

Он ждал.

Я сделала шаг, второй, ударила — и в ту же секунду оказалась на земле.

Падение было стремительным, мгновенным. Он почти не шевелился — просто шагнул вперёд, резко сместился, заблокировал движение, а потом развернул меня через бедро.

Бах.

Воздух вышибло из лёгких, в голове гулко звенело, и я на секунду не могла понять, что, чёрт побери, произошло.

Потому что он сделал это легко.

Так же легко, как забрал меч.

Так же легко, как перехватил мой взгляд, а потом взглядом же бросил меня вниз в пропасть.

Я резко вдохнула.

Он уже стоял рядом, чуть склонив голову, и смотрел на меня точно так же, как смотрел в начале.

Как если бы ничего не изменилось.

Как если бы вопроса, кто из нас сильнее, не существовало.

— Слишком предсказуемо, — повторил он.

Я медленно подняла голову, выдохнула и сквозь зубы произнесла:

— Знаешь… Если ты меня прямо сейчас не убьёшь…

— То что?

Я сощурилась.

— То я тебе этого никогда не прощу.

И тогда он улыбнулся. По-настоящему.

— Вот это мне нравится.

Мышцы горели. Воздуха не хватало. Сердце билось глубоко, медленно, не как у загнанного зверя, а как у хищника, который только что понял, что встретил равного.

Но это было неправдой.

Я не была равной.

Потому что он бросил меня на землю слишком легко.

Я резко выдохнула, перевернулась, опираясь на ладонь. Он стоял рядом, небрежно, как если бы ничего важного не произошло. Как если бы не только что швырнул меня лицом в грязь.

— Ты скучная, — сказал он.

Я стиснула зубы.

Скучная?

Этот самодовольный ублюдок выбил из меня дух, а теперь раздаёт советы?

Я подалась вперёд, но он только лениво склонил голову, будто заранее знал, что я сделаю.

— Если попытаешься ещё раз, — спокойно произнёс он, — придётся тебя связать.

— Попробуй, — выдохнула я.

Его глаза скользнули по мне, оценивающе, медленно, без тени эмоций.

— Позже.

Я замерла.

Позже.

Он не сказал "если". Он сказал "позже".

Как если бы вопрос не в том, случится это или нет, а в том, когда именно.

Меня тряхнуло. Внутри что-то сжалось — не страх, не злость, но первобытное чувство угрозы.

— Кто ты такой? — выдохнула я.

— Пока не важно, — отозвался он.

— Для меня важно.

— А для меня — нет.

Я хотела ударить его снова.

Я хотела, чтобы он атаковал первым.

Я хотела понять, почему его голос кажется таким знакомым.

Но прежде чем я успела сделать что-либо, он нагнулся, схватил меня за плечо и рывком поднял на ноги.

— Вставай, княжна, — сказал он, и в голосе мелькнуло что-то старое, что-то болезненное. — Нам пора.

— Куда?

Он улыбнулся, медленно, без всякой теплоты.

— Домой.

Глава 4

Я среди чужих. Среди тех, кто не знает слова «жалость», но прекрасно различает запах крови. Их костры пляшут на ветру, бросая кривые, шатающиеся тени, будто сама земля решила сойти с ума. Дым вяжет горло, как вопрос без ответа. А ответы, судя по их взглядам, здесь выбивают кулаками, а не словами. Эти люди — нет, не люди, звери на двух ногах — смотрят на меня не как на княжну, не как на пленницу, не как на беглянку, и уж тем более не как на женщину. Смотрят, будто я — мясо. Свежая дичь, брошенная к костру, которую пока не решились разрезать, но уже предвкушают, как будут жевать с хрустом и жиром на губах.

Чёрт, как вообще привыкнуть к мысли, что здесь меня зовут «княжной»? Это слово звучит как насмешка, как лоскут короны, прибитый гвоздём к черепу. Я не знаю, кто я сейчас. Как я выгляжу? Что у меня на лице — гордость, страх, пепел или остатки прежней жизни? Возможно, всё сразу. Возможно, ничего. Они смотрят, как смотрят на волчицу, пойманную в капкан: пока шевелится — интересно. Перестанет — закопаем.

В их глазах нет ни капли уважения. Там — азарт. Чистый, горячий, голодный. Так смотрят на острые камни, которые кидают в яму к пленнику, чтобы посмотреть, как он уворачивается. Так смотрят перед боем петухов, когда ставят на того, кто покрепче клювом, но слабо дерётся. Они спорят мысленно, сколько я продержусь. Никто не считает, что долго. Никто не думает, что я останусь. Никто не собирается уступить место у костра. Я — не часть стаи. Я — дикая, сбившаяся с тропы. И в их мире дикость — не привилегия. Это приговор.

Скорее всего, им просто любопытно. Не каждый день к ним падает с неба княжна — пусть и в одной рубахе, с глазами, в которых больше вопроса, чем угрозы. Они думают, что я игрушка. Может быть, дрессируемая. Может быть, укусит, прежде чем сломается. Но сломается. Им привычно, что всё ломается. И я — в их глазах — ничем не лучше.

Но вот беда: они не знают, что я уже была сломана. Разбита в щепки, сожжена в собственном теле, забыта, убита, перешита чужой душой. И то, что встало на ноги — не девочка, не княжна, не жертва. Это нечто, что пока ещё не решило, кого разорвать первым. И то, что я молчу, — не знак страха. Это просто… я прислушиваюсь. К зверю внутри. Он давно молчит, но я чувствую, как он выдыхает медленно, тяжело, как поднимается на лапы. Слушает. Нюхает воздух. Узнаёт запахи. И я узнаю вместе с ним.

Здесь правит сила. Сила и зубы. Здесь нет ни слов, ни титулов. Только то, насколько глубоко ты можешь вонзиться. И насколько быстро потом встать. Так что пусть смотрят. Пусть делают ставки. Пусть облизываются. Но я надеюсь, у них у всех есть хорошие целители. Потому что если я упаду — я встану. А если встану — уже не как княжна. Как то, что эти уроды так хотели увидеть. Зверь. С когтями. С памятью. С яростью. И с прекрасной памятью на лица.

Он — Мстислав — не сказал ни слова. Ни грозного окрика, ни зловещего предупреждения, ни язвительной шпильки, достойной театральной сцены. Просто взгляд. Один. Простой, ленивый, тёмный как грех и такой же многообещающий. А потом — движение, жест, даже не в мою сторону, а в сторону своих псов. Один из них тут же подскочил, будто его дёрнули за цепь. "В круг её," — и это было не приговором, нет, слишком буднично, слишком по-простому. Это было как «передай соль» или «заткни дверь». Словно бросить княжну в круг, на потеху местным головорезам — это у них тут после ужина вместо развлечения.

Круг. Ах, да. Красивая, древняя традиция. Символика, ритуал, народная педагогика. Очень славянский способ выяснения, кто в доме не просто баба с претензией, а хищник с историей. Привет, княжна, ты у нас тут новая, давай проверим, насколько крепкие у тебя зубы, насколько быстро лопаются губы, и выдержит ли твоя тонкая шея кулак, размером с коровье сердце. Они расступаются, образуют круг, и я, как хорошая девочка, встаю в его центр, с ощущением, что за спиной не рубаха, а мишень, и каждый из этих весёлых ублюдков уже мысленно поставил ставку: упаду после первого удара или второго.

Я не успела развернуться, как первый удар вошёл мне в живот. Не кулак — кирпич с мясом. Воздух вышибло так, будто из меня вырвали душу через солнечное сплетение. Разум на секунду гаснет, как свеча на сквозняке: вспышка боли, мгла, пустота. Я даже не вскрикнула — не было чем. Но тело… вот тут начинается самое интересное. Тело не упало. Тело отпрянуло назад, согнулось, прочитало боль как команду, как сигнал к пробуждению. Тело не испугалось. Оно ожило. И с каждым ударом сердца я чувствую: оно помнит. Не я — оно. Не мозг — мышцы. Руки. Ноги. Кожа, чувствующая движение воздуха за миг до удара. Тело реагирует как зверь, которого держали на цепи слишком долго. Оно вспоминает. В нём что-то поднимается со дна, чёрное, горячее, первобытное.

Я не тренировалась. Я не ходила в какие-то там школы самообороны для благородных девиц. Меня учили наклонять голову, подавать руку, выбирать бокал. Но сейчас рука поднимается сама, не для жеста, а для удара. Пальцы сжимаются в кулак, и я чувствую, как под кожей натягиваются жилы. Я не знаю, что я делаю — но тело знает. Оно не хочет падать. Оно хочет встать. Оно хочет крови. Оно хочет, чтобы никто больше не тянулся к нему с грязными руками, не смотрел с прищуром, не усмехался с видом "она долго не протянет".

Я не княжна. Я не женщина. Я не жертва. Я — нечто, что уже падало, и вырывалось из могилы. И если этот ублюдок передо мной думает, что я сейчас развалюсь пополам, то пусть прикусывает язык. Потому что я встану. Потому что я стою. И потому что теперь в этом круге — не только их правила. Здесь я. И зверь, который живёт под моей кожей. И мы оба хотим посмотреть, сколько ещё у них останется зубов.

Я дерусь. Без правил, без стыда, без благородных жестов и звонкой доблести. Я — не рыцарь, не княжна, не кто-то, кого выносят с поля боя на руках под фанфары. Я — кусок ярости, вскипевшей в теле, которое даже не моё. Чужая плоть, чужие руки, чужие рефлексы, но они слушаются меня с пугающей точностью. Пальцы сжимаются в кулак — слишком уверенно. Нога уходит в сторону — слишком быстро. Я не помню, чтобы училась этому. Никогда. Ни школ, ни секций, ни тренировок, ни отцов, гоняющих по утрам по росе. В моей памяти — фрагменты: стеклянные витрины, город, шум машин, какие-то лица, вспышки тенниса, трибуны… но не кровь. Не вот это — не круг, не пот, не плевки, не зубы, не мясо. Но сейчас это неважно. Сейчас я ломаю нос. Ломаю челюсть. Кусаю. Да, кусаю, потому что рука занята, а морда этого пса слишком близко. Рву губами кожу на его плече, и чую кровь — тёплую, свежую, медную, словно лизнула железо. Он орёт, я плюю, и стою. Потому что упасть — это значит снова потеряться. А я только-только начала хоть что-то чувствовать.

Внутри кипит. Я не знаю, что именно. Что-то огромное, тяжёлое, не моё. Или моё, но спящее. Оно просыпается. Шевелится. Мотает башкой. Потягивается, как медведь, вылезший из берлоги — медленно, ленивая туша, но с челюстью, которую я уже чувствую внутри себя. И пока я дерусь, оно выныривает. Не полностью. Чуть-чуть. Чуть ближе. И в этом нет логики, но есть дикое, чёрное «живи».

На краю зрения — он. Сидит у костра, как зритель на арене. Не кричит, не вмешивается, не даёт знаков. Просто сидит. Пьёт что-то из кружки. Смотрит, будто делает ставки. Как будто ждал — упаду я сейчас, или вытащу из себя ту, которую сама ещё не знаю. И вот что бесит больше всего — не презрение в его глазах, нет. Хуже — интерес. Как к зверю, который, может быть, не сдохнет в клетке. Как к свинье, которую забыли добить, а та вдруг вскочила на ноги и рванула в сторону ножа. Он даже не моргает. Он ждёт. И я знаю — если бы я упала, он бы не шелохнулся. Не подошёл. Не дал воду. Не сказал слова. Он бы просто сделал вывод.

А мне хочется, чтоб у него дрогнуло веко. Хочется зарычать. Чтобы его ухмылка соскользнула с лица, хоть на миг. Чтобы понял: я не просто тело в грязи. Я не "новенькая". Не «княжна». Я что-то такое, что вылезло из могилы в чужом теле и сейчас рвётся наружу. Я не знаю, кто я. Но если он думает, что я забуду этот взгляд — он ошибается. Пусть пьёт дальше. Пусть смотрит. Но пусть знает — я запомнила. Всех. Сначала — зубами. Потом — именами.

Я падаю. Не красиво, не по-героически, не с грацией умирающего лебедя, а так, как падают мешки с мукой, из которых высыпалась гордость. С глухим звуком, с хрустом в боку, с грязью в зубах и едким привкусом собственной злости. Земля встречает меня с равнодушием похмельного палача — жестко, липко, вонюче. Падаю, но не ломаюсь. Просто — приземляюсь. Момент затишья, короткий, как вдох между ударами сердца, и в этом моменте я знаю: он не подойдёт. Он — это Мстислав, зверь в человеческой коже, с глазами, в которых читается не вопрос, а статистика. И он не двинется. Он не из тех, кто бросает руку тому, кто лежит. Он из тех, кто считает. Сколько секунд я пробуду на земле. Сколько попыток потребуется, чтобы встать. Сколько крови должно вытечь, прежде чем я превращусь из объекта в участника.

И вот я поднимаюсь. Не из гордости. Из упрямства. Из злобы, родившейся где-то между лопатками и расползшейся по рёбрам, как чернильное пятно. Поднимаюсь, потому что не встать — это признать, что они были правы. Эти шакалы у костра, эти псы в людском обличье, эта хищная стая, ждущая, когда я выдохнусь. Я стою, хромая на одну ногу, с разбитым кулаком, с треском в плече, с грязью под ногтями. Стою, и только тогда он смотрит на меня — не сквозь, как раньше, не лениво, не с тем усталым презрением, которое оставляют для пыли под сапогом. А по-настоящему. Вглубь.

Что-то меняется. Не фатально. Не громко. Не так, как в историях, где «их взгляды встретились, и в этот миг время остановилось». Нет, ничего не останавливается. Всё продолжает болеть, дымить, хрипеть. Но его взгляд становится тяжелее. Чуть-чуть. Как если бы я сдвинулась с отметки «дичь» в сторону «живое». Как если бы он признал — я не просто мясо. Я — что-то, что можно впустить в стаю. Не с доверием, нет. Со щелчком зубов. Со взглядом через плечо. Но впустить. И это — хуже всего.

Потому что стать своей среди таких — это значит признать, что я такая же. Что я готова рвать, когда прикажут. Грызть, когда бросят. Молчать, когда больно. Что я приму закон, по которому выживает тот, кто встал. Даже если на сломанных коленях.

Он кивает. Один раз. Не мне. Не прямо. В сторону круга. Как метка. Как печать. Он говорит остальным: «принять». И они понимают. Их взгляды становятся другими. Не дружелюбными — нет, и близко. Просто осторожными. Как если бы я оказалась не новой игрушкой, а ножом, забытой под подушкой. Они отводят глаза. Один шмыгает носом. Кто-то морщится. Потому что теперь я — не развлечение. Я — угроза.

Я — та, кто встал.

И главное — я не просила. Не молила. Не выла. Не сдалась. Даже тогда, когда кровь текла по губам, а зубы звенели от удара. Я бы не попросила пощады, даже если бы у меня выбили челюсть, даже если бы я плевалась осколками костей. Потому что просить — значит признать, что у тебя ещё есть что терять. А у меня, кроме зверя внутри, не осталось ничего. И этот зверь — впервые — довольно выдыхает.

Вода ледяная. Прозрачная, как ложь в глазах священника, текучая, как кровь, которой я только что щедро сдобрила здешнюю землю. Я наклоняюсь к ручью, сдираю грязь с лица, чувствую, как кожа саднит — где-то порезано, где-то распухло, где-то скоро будет синяк размером с ладонь. Отражение в воде чужое, вывернутое наизнанку. Лицо — моё, но нет. Волосы, брови, скулы — всё не то, всё другое. Не та, что смотрела из зеркала когда-то, в каком-то городе, в другой жизни, где вместо хриплых голосов были наушники, вместо стали — ракетки, а вместо крови — спортивные изотоники. Я не знаю, кто я. Но знаю: та, что сейчас вытирает подбородок, уже никогда не вернётся к кофе с корицей и к утренним пробежкам в парке. Потому что в ней что-то раскрылось, вспухло, выползло наружу, вцепилось в кость изнутри и зарычало на всё, что посмело её тронуть. Я не знаю, как зовут эту тварь, но она во мне, и я ей не мешаю. Потому что она — единственное, что не хочет умирать.

Он появляется, как всегда, бесшумно. Ни треска ветки, ни вздоха, ни тени, ничего. Просто вот он — рядом. Стоит, смотрит, не прикасается. Не нужно. Его присутствие — как раскалённое железо под кожей. Даже если не касается — чувствуешь. Даже если молчит — ждёшь, когда заговорит. А потом он говорит. Тихо. Спокойно. Без оценки в голосе, без эмоций. Так, как будто читает погоду на завтра. «Ты сильнее, чем я думал. Это хорошо». И от этих слов не теплеет. Не поднимается грудь от гордости. Не хочется благодарить. Потому что это не похвала. Это приговор. Это печать, выжженная на шее: теперь ты не гость. Не игрушка. Не женщина, заблудившаяся в неправильном лесу. Теперь ты — мясо с зубами. Теперь ты — хищник. Один из. Ни хуже, ни лучше. И это значит, что ты больше не вне игры. Ты на доске. Фигура. А фигурам здесь либо рубят головы, либо кидают кость.

Он уходит — так же тихо. А я продолжаю смотреть в воду и понимаю, что с этой минуты всё изменилось. Не по-детски, не театрально, без громов и молний. Просто — изменилась я. Он — не мой союзник. Он никогда им не был. Ни тогда, когда смотрел, как меня валят в грязь, ни сейчас, когда кидает фразы, будто заклинания. Он не защитник. Он не спаситель. Он — выживший. А чтобы выживать в этом стаде, надо уметь рвать. Значит, он или сломает меня до кости, вывернет до урчания, до оскала, до полной покорности. Или научит быть такой же, как он.

И я чувствую: среди этих, кто рычит, плюёт и кидает кости в круг, только один по-настоящему опасен. Только один не играет — живёт. И это не я. Пока. Но, чёрт побери, я учусь быстро.

Глава 5

Жар в крови. Боль в мышцах. Всё внутри гудит, словно я спала не ночь, а век, и теперь тело, возмущённое столь бесстыдным бездействием, устраивает репетицию собственного конца. Я просыпаюсь, будто меня выдрали из чьей-то чужой жизни за шкирку и швырнули обратно в мою — но не прежнюю, нет, а изломанную, дурно склеенную, в которой каждый сустав ноет, каждая кость зудит, как если бы кто-то изнутри аккуратно стучал молоточком: тук-тук, хозяйка, можно мы выйдем? Света нет, но глаза всё равно режет, как будто само пространство за пределами век слишком яркое, слишком резкое, как обнажённый нерв. Воздух — густой, тягучий, как отвар из еловой хвои, настоянный на страхе. Он липнет к коже, просачивается в нос, и я чувствую, как им дышит лес. Не ветер шуршит в листве — это лес. Дышит. Смотрит. Ждёт.

И мне вдруг дико, всепоглощающе хочется… выть. Или драться. Или оба сразу. Орать до срыва связок, разодрать когтями землю, кого-нибудь укусить, просто чтобы почувствовать, что я ещё здесь, ещё в теле, что я — я. Только кто именно это "я", вопрос пока подвешен между ребрами, потому что ощущения свои, а вот инстинкты чужие. Всё болит, но боль не тупая и не обречённая — она живая, дерзкая, как зверёныш, который только что родился и тут же начал скрести стенки нутра, пытаясь выбраться наружу. Она не та, что ломает — она та, что лепит. Это не конец. Это рост.

Где-то в позвоночнике, в самом его основании, будто бы кто-то спит. Нет, не спит. Шевелится. Скребётся костью о кость, как зверь в клетке. Медленно, вальяжно, не спеша — у него, в отличие от меня, время есть. Я не знаю, что это. Болезнь? Лихорадка? Последствие удара по голове? Может, я уже умираю? Или наоборот — только начинаю жить. Очень странная мысль, учитывая, что каждая клетка тела орёт благим матом. Но в этом во всём есть нечто тревожно-правильное. Как если бы до сих пор я была кем-то временным. Воплощением, оболочкой, анекдотом на фоне истории. А сейчас — что-то включилось. Переключилось. И началось.

Я не знаю, что со мной. Но точно знаю — это не просто усталость. Это не синяки от вчерашней драки и не последствия сна на корнях. Это не по мне били. Это во мне просыпается. И я, если честно, ни черта не уверена, хочу ли я, чтобы оно проснулось до конца.

Зрение, слух, нюх — всё, что раньше было просто набором обыденных ощущений, вдруг стало оружием. Слишком острым. Слишком чётким. Слишком моим. Хотя я не уверена, что это принадлежит мне. Мир вокруг будто сдвинулся на полшага ближе, подался внутрь, пролез под кожу и теперь жужжит, пульсирует, царапает изнутри. Я чувствую запах гари за горизонтом — не дым, не костёр, не обычную древесину, а конкретную смесь: берёза, плотная ткань, обожжённая шерсть. И кровь. Всегда теперь где-то пахнет кровью.

Слышу, как кто-то перешагнул через сучок за холмом. Не просто шаг — слышу, как натянулся ремень на сапоге, как прочесал рукав о рукоять ножа, как изменилось дыхание — короткое, с выдохом через ноздри. Кто-то идёт, тихо, с осторожностью, но он не знает, что я слышу его, как если бы стояла рядом. И вижу — хотя темно. Нет, не темно. Просто кто-то решил, что ночь — это укрытие. А для меня — фонарь. Я вижу очертания листьев, структуру коры, тонкие волоски на чужой руке, даже когда её на миг заслоняет дым. Я вижу так, как никогда не видела. Как будто мне дали глаза другого существа. Или не дали, а вернули.

Мир стал слишком подробным. Невозможно подробным. Он больше не фон. Он лезет в мозг, в дыхание, в каждый чёртов импульс. Птицы кричат в ушах, как сирены. Лист под ногой врага шуршит громче, чем барабан. Ветер несёт на себе сотню запахов, и я, чёрт возьми, различаю каждый. Даже тех, кого не вижу. Даже тех, кто не хочет быть замеченным.

Сердце… оно стучит не как у человека. Оно не торопится. Не панически колотится, как бывает после страха или бега. Оно стучит размеренно, глухо, глубоко — как набат в пещере. Медленно. Мощно. Словно не кровь толкает, а магму.

Я не знаю, нормально ли это. Спойлер: нет.

Абсолютно ни один уважающий себя организм не должен воспринимать мир с такой интенсивностью. Это не благословение — это перегрузка. Как если бы тебя запихнули в тело сверхчеловека, но забыли выдать инструкцию. Или как если бы зверь под кожей приоткрыл один глаз и решил, что пора — хватит притворяться девочкой.

Меня трясёт. Но не от страха — от слишком. Слишком слышу. Слишком чувствую. Слишком знаю. И в этом "слишком" я понимаю одну простую, мерзкую, вонючую истину: назад дороги не будет. Кто-то во мне просыпается. А я — не уверена, хочу ли с ним знакомиться.

Мстислав смотрит. Не как мужчина смотрит на женщину. Не как вожак смотрит на нового зверя в стае. Даже не как охотник на дичь — нет, хуже. Он смотрит, как алхимик на пузырящийся в колбе яд, который вот-вот изменит цвет, но ещё не ясно — взорвётся он или исцелит. Его взгляд не просто внимателен — он режет. Осторожный, вымеренный, как удар скальпелем по живому. Не для боли. Для вскрытия. Он не просто смотрит — изучает.

А я? Я стою, будто ничего не происходит, будто не замечаю, как его глаза обшаривают меня — не тело, не лицо, а то, что просыпается внутри. Как он считывает мои движения, даже когда я не двигаюсь. Каждую задержку дыхания, каждый рывок плеча, каждую искру за лопаткой, где будто бы вот-вот проступят кости, чужие и острые. Мне хочется фыркнуть, развернуться, выдать что-нибудь колкое в ответ, как делала бы в любой другой ситуации, но язык, проклятый предатель, замирает во рту, словно он тоже понял: этот человек — не из тех, кому хамят в лоб.

Он кивает чуть-чуть, совсем едва, словно в подтверждение мысли, которую я ещё даже не осознала. А потом говорит. Легко. Спокойно. Как будто речь идёт о погоде, о шнуровке на сапогах, о лишнем весе у боевого коня. "Ты даже не понимаешь, кем стала, да?" — произносит он и делает глоток из своей вечной фляги. Металлический блеск на солнце. Холодная насмешка в голосе. Без интереса, без угрозы, без сочувствия. Просто констатация. Как «потрепанной ты стала, княжна», или «ногти бы подстричь».

Я хочу огрызнуться. Хочу. Очень. Уже почти открываю рот, уже готова выдать что-нибудь ядовитое, острое, желательно с намёком на его проматерей, характер и отсутствие базовой этики. Но рот не слушается. Язык будто прилип к нёбу, как ложка к замёрзшей губе. Потому что — мать его — он прав. Я действительно не понимаю. Не понимаю, что это за зверь под кожей, почему лес шепчет мне, а не остальным, почему тени в углу лагеря расходятся, когда я прохожу мимо.

А он — уже понял. Не просто понял. Ждал. И это пугает больше всего. Потому что если он ждал — значит, это уже случалось. С другими. Или с ней. С той, в чьё тело я пришла. И с теми, кто не выжил.

Нападение не предупреждает. Оно не просит расписаться в повестке, не подаёт сигналов, не ждёт удобного момента. Оно просто случается — как падение, как удар в спину, как похмелье после чужого вина. Мы шли — я, трое его людей, которых я не запомнила даже по именам, и он, Мстислав, как всегда — отдельно. Не в тени, не впереди, не сзади — Он существует рядом, но не с нами. Он как холод в костях — ты его не видишь, но он внутри.

Лес дышал медленно, вязко, как больной зверь, и вдруг, в один хруст, в один вскрик ворона, в один перелом времени — всё сменилось. Чужие. Тёмные, быстрые, слаженные. Без выкриков, без тупых угроз — те, кто знает, куда бить. Охотники, думающие, что вышли на добычу. На меня. Ах да. Простите.

Первое движение я совершаю до того, как осознаю, что нас атакуют. Словно кто-то дёрнул за внутренний рычаг. Ни страха, ни плана, ни даже мысли. Чистая реакция. Чужая, дикая, натянутая, как струна, по которой кто-то ударил кулаком. Рука идёт вперёд — не в защиту, а в нападение. Колено выбрасывается с точностью, которой я не училась. Поворот корпуса — точный, нечеловечески выверенный. Я двигаюсь быстрее, чем кто-либо из них. Быстрее, чем они ожидали. Быстрее, чем я вообще умею. Или, как мне казалось, умею.

И тут происходит перелом. Не в кости — внутри. Будто кто-то под кожей рвётся вперёд. Что-то большое, безымянное, первобытное дёргает мышцы и высвобождает силу, от которой трещат суставы. Я чувствую, как меняется плоть, слышу хруст рёбер. Из горла вырывается не крик, а настоящий звериный рык — такой, что у меня самой мороз проходит по коже.

Я не знаю, как я это делаю. Мозг пытается спросить, остановиться, объясниться, но тело не слушает. Оно идёт вперёд. Руки — не мои. Ноги — не мои. Зубы, возможно, тоже. Всё движется с неумолимостью обвала. Всё вокруг замедляется, а я — будто ускоряюсь. И в этом темпе, в этом новом ритме я понимаю: я не дерусь. Я охочусь.