Письма с чужим почерком. Книга 3

— Ты уверена?

— Нет. Но это уже ничего не меняет.

Алина разорвала конверт.

Внутри лежали три листа. Первый подтверждал подлинность образцов. Второй содержал таблицу совпадений. На третьем находилось заключение.

Вероятность материнства: 99,99 процента.

Нина закрыла глаза.

Денис подошёл к Алине, но не прикоснулся.

— Что там?

Она протянула лист.

Он прочитал и положил обратно.

— Анализ настоящий, — сказал лаборант. — Мы провели исследование дважды. Второй специалист не знал результатов первого.

— Ошибка исключена? — спросила Алина.

— В таких формулировках наука не работает. Но вероятность ошибки крайне мала.

— Насколько мала?

— Примерно один случай на несколько миллионов при условии, что образцы принадлежат указанным людям.

— Они принадлежат.

— Тогда Нина — ваша биологическая мать.

Слово «биологическая» осталось лежать между ними.

Нина заплакала беззвучно. Слёзы текли по лицу, но она не пыталась приблизиться. Алина была благодарна именно за это.

— Ты знала? — спросила она.

— Нет.

— Никогда не подозревала?

— Иногда мне казалось, что ты похожа на девочку, которую я видела во сне. Но после всего, что со мной делали, я перестала доверять снам.

— Почему не проверила раньше?

— С кем? Я не знала, что искать тебя нужно среди собственных родственников.

— Мы жили рядом.

— Да.

— Ты видела, как я росла.

— Не всё время.

— Но видела.

— Видела.

— И ни разу не почувствовала?

Нина сжала пальцы.

— Я чувствовала слишком многое. Жалость. Страх. Вину. Любовь. Иногда всё одновременно. Если бы я называла материнством каждое сильное чувство, у меня было бы слишком много детей.

Ответ оказался честным. Поэтому ранил меньше, чем мог бы.

Алина снова посмотрела на заключение.

— Это ничего не меняет сегодня.

— Хорошо.

— Я не сказала, что не изменит никогда.

— Я поняла.

— И не называй меня дочерью перед другими.

— Не буду.

— Пока.

Нина кивнула.

Денис вышел проводить лаборанта. Полицейские остались в коридоре.

Несколько минут женщины сидели молча.

— Как ты меня назвала? — спросила Алина.

— Что?

— В родильной комнате. Если воспоминание настоящее.

— Алиной.

— Почему?

— У меня была младшая сестра. Она умерла в санатории. По крайней мере, мне так сказали.

— Как её звали?

— Алина.

— Получается, я ношу имя умершей девочки?

— Возможно.

— Или живой, которую назначили умершей.

— Возможно.

Они обе почти улыбнулись. Это слово сопровождало семью так долго, что стало чем-то вроде фамильной привычки.

Телефон Дениса зазвонил.

Он вернулся, посмотрел на экран и не ответил.

— Кто? — спросила Алина.

— Я.

Входящий вызов поступал с его собственного номера.

Аппарат продолжал звонить. На экране отображалась фотография, которую Алина сделала месяц назад: Денис спал в кресле с книгой на груди.

— Ответь, — сказала она.

— Это может запустить запись.

— Тогда включи громкую связь.

Денис принял вызов.

Сначала они услышали шум поезда. Затем мужской голос:

— Анализ подтвердился?

— Кто говорит?

— Ты уже знаешь.

— Павел?

— Сегодня — да.

— Что тебе нужно?

— Второй отказ.

Алина наклонилась к телефону.

— Его не будет.

— Он уже произошёл. Ты назвала Нину биологической матерью.

— Это не отказ.

— Для женщины, которая вырастила тебя, — отказ.

Алина замерла.

Она не подумала о женщине, которую всю жизнь считала матерью. Та умерла семь лет назад. По официальным документам — от сердечной недостаточности. После всего случившегося даже смерть перестала быть окончательным доказательством.

— Моя мать умерла.

— Одна из них.

— Как её звали?

— Как ты её называла?

— Ответь.

— Мама.

Связь оборвалась.

На телефон пришла фотография могилы. Плита была снята, земля раскопана. Внутри стоял пустой гроб.

— Когда сделали снимок? — спросила Нина.

Денис проверил данные.

— Сегодня утром.

Алина позвонила на кладбище. Сторож подтвердил: ночью неизвестные вскрыли могилу. Полиция уже находилась на месте.

— Тело украли? — спросил Денис.

— Тела не было, — ответила Алина.

Она помнила похороны. Закрытый гроб. Священника. Нину, стоявшую в стороне. Женщину не показали семье, потому что болезнь якобы изменила лицо.

— Почему гроб был закрыт? — спросила она.

— Ты сама попросила, — напомнила Нина.

— Нет. Мне сказали, что так лучше.

— Кто сказал?

Алина попыталась вспомнить.

Мужчина из похоронного бюро. Серый костюм, спокойный голос, часы на запястье.

Без стрелок.

Она подошла к окну.

— Моя мать может быть жива.

— Женщина, которая тебя вырастила, — осторожно уточнила Нина.

— Моя мать.

Нина побледнела, но кивнула.

— Да.

Алина обернулась.

— Я не отказываюсь от неё, признавая тебя.

— Я знаю.

— Они хотят заставить нас поверить, что для новой матери нужно освободить место.

— В санатории делали именно это. Нельзя было привязаться к следующему ребёнку, пока не подпишешь отказ от предыдущего.

— Тогда мы не станем выбирать.

Денис разложил на столе фотографии из скрытой комнаты. На одной были две новорождённые девочки с браслетами «Алина» и «Вера». Снимок датировали сорок одним годом назад.

Экспертиза установила, что фотографию напечатали недавно. Однако исходное изображение действительно было старым.

— Девочку рядом со мной звали Верой, — сказала Алина.

— Или на её браслете было это имя, — ответила Нина.

— Что с ней произошло?

Нина не помнила.

Они связались с Реченском. Кирилл сообщил, что анализ пробирки с именем Веры дал неожиданный результат. Материал принадлежал не младенцу, а взрослой женщине.

Возраст определить точно не удалось.

Митохондриальная ДНК совпадала с линией Нины и Алины.

— Значит, образец принадлежит моей сестре? — спросила Алина.

— Возможно, — сказал Кирилл.

— Девочке со старой фотографии?

— Если снимок настоящий.

— Тогда Вера — не имя ребёнка Ольги. Это имя второй дочери Нины.

Нина поднялась так резко, что стул упал.

— У меня были близнецы?

— Анализ этого не доказывает.

— Но может быть?

— Да.

Нина прижала ладонь ко рту.

— Я помню только одного ребёнка.

— Тебе могли показать двух после родов.

— Или я родила двух и выбрала одну.

— Ты сказала, что отказалась выбирать.

— Я уже не знаю, что сказала сама, а что вложили в память.

Алина подняла фотографию.

Девочки лежали рядом. Одна смотрела в сторону камеры. Вторая отвернулась.

На краю снимка виднелась женская рука.

На пальце — серебряное кольцо Людмилы.

— Она была там, — сказала Алина.

Нина посмотрела.

— Людмила принимала роды?

— Или выбирала ребёнка.

Они позвонили в «Дом имён». Маша ответила сразу. Людмила находилась под наблюдением врачей, но могла говорить.

— Я не помню родов Нины, — сказала она, увидев фотографию.

— Кольцо твоё?

— Похоже.

— Когда ты его потеряла?

— В санатории.

— До моего рождения?

— Да.

— Значит, кольцо мог носить кто-то другой.

Людмила долго рассматривала снимок.

— Рука левая.

— И что?

— Я носила кольцо на правой. На левую оно не налезало после перелома.

— Кто носил его на левой?

— Моя сестра.

— У тебя была сестра?

— У каждой из нас была сестра, пока программу не разделили на девять семей.

— Как её звали?

Людмила закрыла глаза.

— Вера.

В комнате стало тихо.

Имя снова оказалось старше человека, которому принадлежало.

— Она жива? — спросила Маша.

— Я видела, как она умерла.

— Где?

— В палате девять.

— Тело?

— Не видела.

— Значит, не знаешь.

Людмила открыла глаза.

— Нет. Теперь уже не знаю.

На телефоне Алины появилось новое сообщение.

«Второй отказ принят».

К нему прилагалась фотография пустого портрета Нины в девятом вагоне. Лицо женщины исчезло так же, как раньше лицо Людмилы.

— Но я не отказалась от Нины, — сказала Алина.

Следом пришёл аудиофайл.

Её собственный голос произносил:

— Моя мать умерла.

Фразу она сказала несколько минут назад.

Программа вырезала слова из разговора и превратила их в отказ.

— Это не имеет силы, — сказала Нина.

— Для них имеет.

На кальке в Волково вторая красная линия дошла до центра.

Два ключа повернулись.

Голос Павла прозвучал из телефона:

— Осталось шесть.

Затем появилось видео.

Женщина сидела в тёмной комнате. Лицо скрывала тень, но Алина узнала её по рукам.

Так женщина, вырастившая её, всегда складывала пальцы перед трудным разговором.

— Мама? — прошептала Алина.

Женщина подняла голову.

Она постарела, но была жива.

— Не ищи меня, — сказала она. — Если ты найдёшь меня, Вера умрёт второй раз.

Глава 8. Дом без адреса

Видео длилось двадцать три секунды.

Алина посмотрела его девять раз.

На десятый Денис забрал телефон.

— Хватит.

— Верни.

— Ты уже запомнила всё.

— Я могла пропустить деталь.

— Тогда найдём её вместе. Не надо снова смотреть только на лицо.

Он вывел запись на большой экран.

Женщина сидела на деревянном стуле. Позади — серая стена, окно с матовым стеклом и часы без цифр. На этот раз у часов были стрелки.

Они показывали три семнадцать.

— Это не прямой эфир, — сказал Денис.

— Почему?

— За окном светло. Сейчас почти полдень, но тени идут в другую сторону.

— Могли снять утром.

— Или много лет назад.

Алина приблизила руки женщины. На правом запястье виднелся шрам, которого она не помнила.

— У мамы не было такого шрама.

— Ты уверена?

— Я видела её руки каждый день.

— Значит, это может быть маска.

— Руки тоже подделывают?

— Шрам проще нарисовать, чем лицо.

Нина стояла у двери и не вмешивалась. Она считала, что не имеет права участвовать в разговоре о другой матери. Это раздражало Алину почти так же сильно, как если бы Нина пыталась занять её место.

— Подойди, — сказала Алина.

— Зачем?

— Ты жила рядом с ней. Смотри.

Нина приблизилась.

— Это её голос.

— Голос можно собрать.

— Движения похожи.

— Какие?

— Она всегда поворачивала ладонь, когда говорила неправду. Будто показывала, что ничего не прячет.

На видео женщина действительно разворачивала правую ладонь.

— Значит, она лжёт, когда просит не искать?

— Или хочет, чтобы ты поняла обратное.

Денис усилил звук.

Помимо голоса слышался гул и периодический металлический удар. Каждые одиннадцать секунд.

— Поезд? — спросила Нина.

— Нет. Слишком равномерно.

Алина закрыла глаза.

Она слышала этот звук в детстве. Летом, когда мать привозила её в неизвестный дом. Там пахло яблоками и железом. По утрам кто-то бил молотком по трубе.

— Водонапорная башня.

— В Реченске? — спросил Денис.

— Возможно. Я видела такую при въезде.

Они отправили запись Кириллу.

Антон проверил башню. Она не использовалась двадцать лет, но под ней обнаружили действующий электрический кабель. Дверь закрывал новый замок.

Группа прибыла через десять минут.

Внутри никого не было.

На первом этаже стояли девять стульев. На втором — камера, серый фон и часы, которые можно было устанавливать на любое время.

Видео сняли там.

Но следы женщины вели не наружу, а к стене.

За металлическим шкафом нашли дверь без ручки. Она открывалась в узкий коридор, проходивший под землёй. Коридор заканчивался у кирпичной кладки.

На одном из кирпичей было написано:

«Дом не имеет адреса, если каждая дверь ведёт в другую семью».

План города показал, что за стеной находится частный дом. Его адрес менялся четыре раза. Сейчас здание официально не существовало: участок числился пустым.

Антон вошёл со стороны сада.

Дом был большим, деревянным, с девятью входами.

Каждая дверь отличалась цветом.

Красная.

Синяя.

Жёлтая.

Зелёная.

Белая.

Чёрная.

Серая.

Коричневая.

Девятая оставалась неокрашенной.

— Дом без адреса, — сказала Лиза.

Они стояли у калитки. На воротах не было номера. Почтовый ящик имел девять отделений.

В первом лежало письмо Людмиле.

Во втором — Нине.

Остальные были пусты.

— Отказы приходят сюда, — понял Кирилл.

— Или отсюда их отправляют.

Антон разделил группу. Каждую дверь открывали отдельно, фиксируя расположение комнат.

Красная вела в квартиру, где якобы жила Людмила в молодости.

Синяя — в комнату Нины.

Жёлтая — в кухню Марины.

Зелёная — в больничную палату Елены.

Белая — в дом Анны.

Чёрная — в спальню Лизы из детства.

Серая — в мастерскую Алины.

Коричневая — в школьную комнату Маши.

Все помещения соединялись центральным коридором, но изнутри выглядели частями разных домов.

Девятая дверь вела в детскую.

Кроватка была пуста.

На стенах висели фотографии детей без подписей. Сотни лиц. Одни снимки старые, другие сделаны недавно.

Лиза подошла ближе.

— Здесь Маша.

Фотография дочери в четыре года. Та сидела на полу торгового центра и рисовала птицу.

Рядом находился снимок Кати.

Затем — Кирилл в детстве.

Алина.

Андрей Волков.

Павел.

Некоторые фотографии изображали одного и того же ребёнка под разными именами.

— Это каталог, — сказал Антон.

— Для выбора?

— Для назначения.

На обратной стороне каждого снимка стояли коды.

«Подходит Людмиле».

«Подходит Нине».

«Подходит Марине».

«Материнская реакция недостаточна».

«Ребёнок сопротивляется имени».

«Семья принята».

В отдельной коробке лежали снимки Веры. От рождения до сегодняшнего утра.

Последняя фотография показывала девочку на руках у женщины, вырастившей Алину.

Подпись:

«Мать восьмой семьи готова».

— Где они? — спросила Лиза.

Антон осмотрел изображение. За спиной женщины было окно. В отражении виднелась вывеска: «Приют святой Софии».

В городе такого учреждения не существовало.

Тамара сказала, что приют закрыли после войны. Здание снесли. На его месте построили родильное отделение.

— Значит, они в доме матери, — сказал Кирилл.

— Мы уже проверили все корпуса.

— Все современные.

Старый план показал ещё одно здание под внутренним двором. Его засыпали после пожара, а сверху разбили яблоневый сад.

Под садом находился первоначальный приют.

Антон приказал начать раскопки.

В доме без адреса продолжили обыск. В центральной комнате нашли стол с девятью микрофонами. Записи разговоров поступали сюда из «Дома имён», больницы, квартир и автомобилей.

Программа слышала почти всё.

На стене висела схема восьми отказов.

Первый: мать отказывается от ребёнка.

Второй: дочь отказывается от матери.

Третий: сестра отказывается от сестры.

Четвёртый: женщина отказывается от собственного имени.

Пятый: семья отказывается от памяти.

Шестой: ребёнок отказывается от прошлого.

Седьмой: отец отказывается от дочери.

Восьмой: все отказываются от Софии.

Девятая строка была скрыта под чёрной полосой.

Кирилл попытался снять бумагу, но надпись вырезали.

— Следующим будет отказ сестры, — сказала Лиза.

— У кого здесь есть сестра?

— Теперь почти у каждой.

Людмила и Вера.

Нина и неизвестная женщина.

Алина и девочка со старой фотографии.

Маша и Катя, если программа считала их сёстрами.

Даже Ольга могла оказаться частью схемы.

Антон позвонил в «Дом имён».

Маша не ответила.

Второй звонок.

Третий.

Наконец трубку подняла Светлана.

— Маша ушла.

— Куда?

— В сад. Пять минут назад.

— Катя?

— С ней.

— Немедленно найдите их.

Во дворе обнаружили две куртки и открытые ворота. Камера показывала, как девочки выходят сами. Рядом никого не было.

На столе в комнате Маши лежало письмо.

«Чтобы третья семья не отказалась, две девочки должны решить, являются ли они сёстрами».

К письму прилагались координаты.

Они вели к железнодорожному мосту.

До прибытия поезда оставалось три часа семнадцать минут.

---

Маша не считала, что их похитили.

По крайней мере, пока.

Она и Катя шли по тропинке вдоль старых рельсов. Впереди двигался маленький механический вагончик. На нём стояла коробка с динамиком.

Голос давал инструкции.

Если они останавливались, вагончик тоже замирал.

— Мы можем вернуться, — сказала Катя.

— Можем.

— Почему не возвращаемся?

— Потому что тогда они пришлют кого-нибудь за нами. Лучше идти туда, куда мы уже сообщили.

Перед выходом Маша оставила включённый передатчик в подошве ботинка. О нём не знали даже родители. Устройство подарил Антон после первого исчезновения, но просил использовать только в крайнем случае.

Этот случай подходил.

— А если передатчик заглушат?

— Тогда останутся следы.

— Какие?

Маша показала пакет семечек в кармане.

— Серьёзно?

— Птицы лучше людей находят еду.

Катя улыбнулась.

— Ты всегда такая спокойная?

— Нет. Просто когда страшно, говорю больше умных вещей.

Вагончик остановился у моста.

Под ним стоял микроавтобус. Дверь открылась.

Внутри сидела женщина.

Лицо было открыто.

Маша узнала её сразу.

— Марина?

— Иногда.

— Зоя?

— Раньше.

— Павел?

Женщина улыбнулась.

— Уже догадалась.

— Вы не один человек.

— Наконец-то.

Из глубины машины вышел мужчина с татуировкой часов.

Затем второй.

Третий.

Все носили одинаковые серые костюмы. Лица отличались.

— Павел — это девятая семья? — спросила Маша.

— Павел — имя тех, кого не выбрали отцами.