Садовник

— Я ношу их всегда.

— И они работают? — Она усмехнулась. — Не, не говори, я боюсь услышать ответ.

Он не ответил.

Когда он вышел из флигеля — в сапогах, в кирасе, в плаще, с кольцами на пальцах, — Марго посмотрела на него, усмехнулась и сказала:

— Садовник, тебя сейчас в музей сдадут, а не на работу. Пошли, блины есть.

На кухне Лена пекла блины. Ариадна пила кофе — впервые без строгого костюма, с распущенными волосами, и выглядела моложе на десять лет.

— Присаживайся, Игорь, — сказала она. — Сегодня покажу тебе сад. Заодно расскажешь, откуда ты на самом деле.

— А если не расскажу?

Она подняла глаза. Улыбнулась — краем губ.

— Тогда выгоню — Шучу. Расскажешь потом. Я терпеливая.

Марго хмыкнула, взяла блин, свернула трубочкой, макнула в сметану.

— Лично мне всё равно, откуда ты. Главное, чтобы посуду мыл и в саду говно за собакой убирал.

— У тебя есть собака? — спросил Игорь.

— Нет, — Марго оскалилась. — Это я про тебя.

Лена прыснула. Ариадна прикрыла глаза рукой.

А Игорь — Тёмный Властелин, повелитель миров, гроза армий — вдруг понял, что впервые за тысячу лет ему хорошо. Не потому, что он победил. А потому, что его послали убирать чужое говно.

После завтрака Марго схватила его за рукав и потащила в сад.

— Идём, садовник. Покажу тебе твой фронт работ.

Сад был большим, запущенным, но не диким. Чувствовалось, что за ним ухаживали — не постоянно, с перерывами. Грядки с клубникой, кусты черной и красной смородины, яблони — старые, с толстыми стволами, кое-где уже осыпавшиеся яблоки лежали на земле. В центре — розарий. Старые кусты, высокие, с толстыми стеблями, усыпанные бутонами.

Трава была высокой — местами по колено. Газонокосилка стояла в углу, заржавевшая, с забитым травой кожухом. Видно, до неё руки доходили редко.

— Это клубника, — сказала Марго, ткнув пальцем. — Её надо поливать, но не заливать, иначе сгниёт. И пропалывать, чтобы сорняки не душили.

— А это? — Игорь показал на розы.

— А это — Ариаднина гордость. Розы. Их не трогай, они у нас капризные. Если хочешь, можешь их поливать, но только вечером. Иначе сгорят на солнце.

Игорь подошёл к клубнике, нагнулся, провёл пальцем по листу.

— Она живая, — сказал он тихо.

— Клубника? — удивилась Марго.

— Да. Чувствуешь? Она дышит.

Марго принюхалась.

— Я чувствую только землю и удобрение.

— У вас странные чувства, — сказал Игорь и вырвал первый сорняк. Легко, как перышко.

Марго моргнула — корень был толщиной с палец и уходил глубоко в землю. Игорь вытащил его целиком, не сломав.

— Ты… сильный, — сказала она.

— Да.

— Ты всегда такой?

— Нет. Иногда злой. Но не на вас.

Он перешёл к розам. Осторожно, почти благоговейно, провёл ладонью по колючему стеблю. Роза качнулась, будто отвечая.

— Им нужна забота, — сказал он. — Не только полив. Им нужно, чтобы их видели и разговаривали.

Марго хотела сказать что-то язвительное, но не успела.

Розы засветились.

Сначала слабо, как будто кто-то включил внутри бутона маленькую лампочку. Потом ярче — голубым, мягким, неземным светом.

— Что это?! — выдохнула Марго.

Игорь убрал руку. Розы погасли.

Он снова коснулся — засветились снова.

— Это… — он замолчал, глядя на свои пальцы, на куст, на Марго. — Это я.

— Ты? — она отступила на шаг. — Ты их зажёг?

— Не знаю. Я просто… захотел, чтобы они чувствовали себя любимыми.

Марго смотрела на него, на розы, на его руки. Потом медленно закурила.

— Значит так, — сказала она, выпуская дым. — Ты человек, который не умеет открывать дверь машины, и у тебя из рук идёт голубой свет, которым ты зажигаешь розы. И ты — наш садовник.

— Да, — сказал Игорь.

— Иди сюда, садовник, — сказала она через плечо, не оборачиваясь. — Проверим, что ты ещё умеешь зажигать.

Она подошла к соседнему кусту, ткнула пальцем в бутон.

— А этот сможешь?

Игорь подошёл, коснулся. Роза засветилась. Золотом, а не голубым.

Марго затянулась сигаретой.

— А этот?

Он коснулся — загорелась красным.

— А клубника?

Он дотронулся до листа клубники. Тот засветился зелёным.

Марго потушила сигарету о подошву кеда.

— Ладно, — сказала она. — Ты — волшебник. Я поняла. Потом расскажешь Ариадне.

— А это что за джунгли? — спросил Игорь, показав на траву.

Марго проследила за его взглядом.

— Это газон. Вернее, то, что от него осталось. Ариадна купила газонокосилку, но никто не умеет ей пользоваться. Лена боится, я ленюсь, а Ариадна считает, что трава сама себя покосит.

Игорь подошёл к косилке. Посмотрел на неё, видел он такой инструмент впервые. Нагнулся, провёл пальцем по заржавевшему лезвию.

— Это — оружие? — спросил он.

— Это — косилка, — вздохнула Марго. — Она стрижёт траву. Если её завести.

Игорь дёрнул за шнур. Косилка чихнула, плюнула дымом и замолчала.

Он дёрнул ещё раз. Она завелась — с рыком, с треском, с запахом бензина. Он покатил её перед собой — и трава под ножами начала ложиться ровно, как под расчёску.

Марго смотрела на это с открытым ртом.

— Ты умеешь косить? — спросила она.

— Нет, — честно сказал Игорь, не останавливаясь. — Я умею завоёвывать миры. Но косить надо учиться. Это легко. Надо просто не бояться, что она тебя укусит.

— Косилка не кусается, — сказала Марго.

— Она рычит, — ответил Игорь. — Как маленький дракон.

Он толкнул косилку вперёд — и та, будто обидевшись, чихнула облаком сизого дыма, потом взревела и рванула с места, выкашивая ровную полосу, словно армия, идущая на врага. Трава летела в сторону, как брызги крови на поле боя.

И на мгновение он увидел берег. Тёмную воду. Лошадь, стоящую по колено в реке — чёрную, с длинной гривой, которая струилась как водоросли. Её глаза были пустыми, как вода в омуте, и в них не было ни злобы, ни страха.

Он знал, что это келпи. Водяной дух, который принимает облик лошади, чтобы заманить путников в воду и утащить на дно. Он охотится, чтобы выжить. Но не потому, что злой — потому что голодный.

Игорь не вынул меча. Он подошёл к воде, остановился в шаге от чёрной морды, поднял руку и щёлкнул пальцами. Короткая, почти неслышная искра пробежала по воздуху, зажглась в глазах келпи — и погасла.

— Я не враг, — сказал Игорь. — Ты просто голодный и одинокий. Пойдём со мной. Я буду кормить тебя тем, что ты любишь.

Келпи замер. Глаза, пустые и холодные, смотрели на него. Потом он шагнул вперёд, наклонил голову — и позволил дотронуться до своей мокрой морды. Игорь погладил его. Пальцы скользнули по влажной, холодной шерсти, келпи не двинулся. Он фыркнул, опустил голову, и шагнул обратно в воду. Но не исчез — просто отошёл, ожидая.

Он моргнул.

Трава. Косилка. Рыжая женщина, которая смотрит на него с открытым ртом.

— Ты… ты ей командуешь? — спросила она.

— Командую, — серьёзно ответил Игорь, не оборачиваясь. — Иногда.

— Она тебя слушается?

— Нет. Но я её не боюсь. Это главное.

Он прошёл ещё пару метров, затем остановился, с усилием повернул косилку, выключил — и в наступившей тишине вдруг сказал:

— В твоём мире всё рычит. Машины, косилки, вы. Даже розы молчат с угрозой.

Марго прищурилась.

— А ты боишься?

— Нет. — Он посмотрел на неё. — Я привык, что молчат только враги. А здесь… здесь даже трава умеет говорить. Она просто не знает других слов.

Трава под ногами хрустела, и в этом хрусте слышалось что-то живое: словно земля выдыхала.

Марго не нашлась, что ответить. Зато Лена, вышедшая на крыльцо с плюшками, крикнула:

— Игорь, ты какой-то дворник! Я обед приготовила, а ты косой машешь!

— Это не коса, это дракон, — сказал Игорь.

— Тогда накорми дракона!

Марго захохотала так, что чуть не выронила сигарету.

— Она тебя просто так не отпустит. Садовник-завоеватель.

Игорь взял косилку за рукоятку, развернул и покатил обратно, словно тащил захваченный трофей.

— Трава пока потерпит, — сказал Игорь, заталкивая косилку в угол сарая. — Но она запомнит.

— Кто? — спросила Марго.

— Косилка. — Он закрыл дверцу сарая, и та обиженно скрипнула.

На крыльце стояла Лена с подносом. На нём дымилась тарелка с картошкой, пахло жареным луком, зеленью и ещё чем-то неуловимо домашним.

— Обедать! — крикнула она. — Всё остынет!

Марго посмотрела на Игоря, Игорь — на неё.

— Ты как, — спросила она, — есть хочешь?

— Я император, — серьёзно ответил он. — Я хочу есть всегда.

И зашагал к дому, сбивая на ходу с сапог налипшие травинки.

Марго осталась на дорожке, глядя ему вслед. Потом медленно закурила и пробормотала в сторону:

— Боже, как же я люблю психов.

А в саду, там, где он прошёлся косилкой, трава, казалось, лежала ровнее, чем когда-либо. И где-то среди кустов смородины раздался лёгкий, почти застенчивый звон.

Розы подмигивали ему в спину.

Обед ждал на столе.

После обеда все разошлись по делам. Ариадна ушла в кабинет — у неё там совещание. Лена мыла посуду и напевала что-то тихое, похожее на колыбельную. Марго устроилась на крыльце с книгой, но через пять минут заснула, уронив голову на раскрытые страницы. Игорь остался один. Он вышел в сад, обошёл его по периметру, как новую территорию. Потрогал кору яблони, послушал, как шуршат листья смородины, постоял у роз.

— Вы светитесь, — сказал он им шёпотом. — Это хорошо. Это значит, вы меня приняли.

Розы не ответили, но один бутон, самый маленький, чуть заметно качнулся, будто кивнул.

Он присел на корточки, сорвал травинку, сунул в рот — не потому, что хотел есть, а потому, что видел, как так делают люди в этом мире. Трава была горьковатой, с каким-то незнакомым привкусом.

— Дом, — сказал он тихо. — Странное слово.

Марго всхрапнула и проснулась, зевнула, и заметила Игоря сидящим на корточках у куста с травинкой в зубах. Она встала и подошла к нему.

— Ты что делаешь?

— Ничего.

— Ты выглядишь как человек, который потерял корону и теперь ищет её в земле.

— Я не ищу. Я слушаю.

— Кого?

— Землю.

— И что она говорит?

— Говорит, что ей нравится, как ты спишь на солнце. Ты храпишь.

Марго поперхнулась дымом.

— Я не храплю!

— Храпишь, — сказал Игорь, вставая и отряхивая колени. — Но тихо. Как котёнок.

Она хотела сказать что-то резкое, но не нашлась. Вместо этого она просто затушила сигарету и сказала: — Пойдём, император. Ужин скоро. Лена пирог печёт.

Вечер опустился на сад мягко, как одеяло. Розы светились синим, почти сонно, и в доме уже зажгли лампы, когда все собрались за столом.

Лена подала жаркое, картошку с зеленью и нарезанный хлеб. Марго, не дожидаясь остальных, налила себе вина. Ариадна сидела во главе стола — без ноутбука, с чистыми руками, в простой льняной блузке.

Игорь появился последним. Шаркал сапогами, в плаще, с доспехом, который за день нагрелся, намял плечи и вообще выглядел так, будто он не работал в саду, а участвовал в битве при Ватерлоо.

— Император, — сказала Марго, поднимая бокал. — Ты так и будешь в этом вакуумном скафандре ужинать? Или завтра планируешь пахать розы в кирасе?

Игорь опустился на стул. Металлические пряжки звякнули о деревянную спинку.

— Неудобно, — признался он.

— Неудобно? — Ариадна подняла бровь. — Ты проработал в этом весь день и только сейчас понял, что неудобно?

— Я привык носить его. Долго. Это — моя вторая кожа.

— Кожа, в которой ты паришься на жаре, — вставила Лена, пододвигая ему тарелку. — Я даже не представляю, как ты не сварился.

Игорь взял вилку, но вместо того, чтобы есть, задумчиво посмотрел на свой доспех.

— Я не думал о жаре. Думал о том, как это выглядит.

— Ты выглядишь, как будто сейчас подойдёт полиция и спросит разрешение на ношение исторического костюма в общественном месте. — хмыкнула Марго.

Ариадна покачала головой, допила вино и вдруг встала.

— Посидите, я сейчас.

Она вышла. За окном зашуршали кусты. Через пару минут она вернулась с чёрным пластиковым пакетом, который издавал характерный шуршащий звук новых, ещё не ношеных вещей.

Ариадна протянула пакет Игорю.

— Вот. Завтра оденешь это.

Он взял, заглянул внутрь. Там лежал рабочий комбинезон: Синие штаны на лямках — плотная ткань, с множеством карманов, Белая футболка, простая, хлопковая, и пара удобных кроссовок — таких, которые не надо шнуровать двадцать минут. Игорь перевел взгляд с комбинезона на Ариадну.

— И это… ты хочешь, чтобы я надел это?

— Утром, — сказала Ариадна с ледяной улыбкой. — Чтобы садовник выглядел как садовник. А не как тёмный властелин, который случайно сбежал из киностудии.

Марго фыркнула. Лена прикрыла рот ладонью.

Игорь долго смотрел на комбинезон, потом перевел взгляд на свои сапоги и плащ, потом снова — на одежду в пакете.

— Это не моё, — сказал он наконец.

— Это теперь твоё, — отрезала Ариадна. — Ты садовник. У нас дресс-код.

— У меня не было дресс-кода в империи, — сказал Игорь, поправляя наплечник.

— А у тебя была империя? — спросила Марго, скептически прищурившись.

— Была, то есть.

— И что, все твои подданные ходили в доспехах?

— Нет. Только я и мои генералы. И офицеры. И драконы.

— Драконы в доспехах?

— Только боевые, — невозмутимо ответил Игорь. — Транспортные — без.

Марго поставила бокал и посмотрела на него с тем выражением, с каким изучают неопознанный летающий объект.

— А кто у тебя там, в империи, занимается садом?

Игорь задумался.

— Мой сад… драконы вытаптывали. Это было символично.

— Что-то я не пойму, — Марго обернулась к Ариадне. — Этот мужик и правда был императором, или он просто сбежал из загородной клиники?

Ариадна пожала плечами: — Сейчас он садовник. И твой сад, если что, он тоже будет вытаптывать.

Марго вздохнула.

Игорь вздохнул, медленно и с достоинством, как император, подписывающий мирный договор с соседней державой. Он свернул комбинезон и положил рядом с собой.

— Хорошо. Завтра я надену это.

— И кроссовки, — добавила Ариадна.

— И кроссовки, — повторил он с такой интонацией, словно обещал сдать ядерный арсенал.

Марго подняла бокал.

— За новый облик, садовника.

— За наш сад, — сказала Лена.

— За империю, которая подождёт, — добавила Ариадна.

Игорь поднял свою кружку с чаем, которую ему налила Лена. И все чокнулись.

Глава третья. В которой Лена приносит чай и учит целоваться

Игорь проснулся на рассвете, когда в доме ещё было тихо. Сел на кровати, задумчиво глянул на комбинезон, который лежал на стуле.

Стал одеваться, сначала футболку. Потом — штаны на лямках. Лямки оказались длинными — пришлось затягивать. Потом — кроссовки. Они оказались удобными. Неожиданно удобными.

Он вышел из флигеля в новом облике. Прошёлся по дорожке. Движения стали легче, тише, доспех не звенел, трава больше не цеплялась за плащ.

— Как тебе? — спросила Лена, которая уже стояла у крыльца с кружкой кофе и протягивая ему вторую кружку.

Игорь взял кружку и посмотрел вниз на синие штаны, на белую футболку, на кроссовки.

— Мне нужна шляпа, — сказал он. — поднося кружку к лицу, вдохнул, запах был густым, чуть горьковатым, тёмным — как земля после дождя, но без влаги. Он сделал глоток. Горячо. Не обжигающе, но так, что по горлу прошла тёплая волна. На языке — густота, которую он не смог сравнить ни с чем. Что-то среднее между дымом и шоколадом, с горькой нотой, которая не уходила сразу, а оставалась, как послевкусие.

Лена улыбнулась:

— Шляпу я тебе подберу. Обещаю. Как кофе?

Он не ответил. Сделал ещё глоток. Этот — мягче. Или он привык.

— Это… странно, — сказал он наконец. — Сначала оно тебя бьёт. Как приказ. А потом — успокаивает. Как разрешение передохнуть.

— Так тебе нравится или нет?

— Я ещё не решил, — сказал он. — Мне нужно попробовать ещё несколько раз.

Лена закатила глаза и пошла в дом.

Он остался один стоя на крыльце, допивая кофе, который уже начал остывать. Он сделал последний глоток, поставил кружку на перила и шагнул в сад.

Трава под ногами была мокрой от росы, кроссовки оставляли тёмные следы. Он шёл не к дому — в сторону сарая. Не потому, что знал, куда идти. Потому что это было первое здание, которое он увидел, кроме дома.

Сарай оказался просторным, с высоким потолком и широкими воротами. Внутри пахло деревом, металлом, сухой травой и чуть-чуть машинным маслом. Свет просачивался через щели в стенах, рисуя на полу узкие золотые полосы. Он остановился у верстака. Провёл пальцем по лезвию стамески — острое. Хорошо. Здесь работают. Не для красоты, для дела. Потом он увидел косу-литовку.

Она висела на двух гвоздях, длинная, с изогнутым лезвием, — как оружие, которое ждёт своего часа. Он снял её, взвесил в руках. Она была лёгкой и опасной, как клинок, который остался в том мире. Он провёл пальцем по лезвию, проверяя заточку, и подумал: «Нужно будет тренироваться. Рано утром, чтобы тело не забыло, как держать меч». Повесил косу обратно, но запомнил, где она висит.

Он вышел из сарая и пошёл по тропинке, которая вела вглубь участка. Тропинка не была прямой — она огибала кусты, петляла между грядками.

Слева — смородина, чёрная и красная. Ягоды ещё не поспели, но он нагнулся и провёл пальцем по листу. И вдруг лист засветился — тёплым, золотистым светом, как будто внутри него зажглась искра. Он убрал руку — свет погас. Снова коснулся — загорелся опять. Он усмехнулся и пошёл дальше, оставляя за спиной тихое свечение. Дальше — клубника. Рядами, аккуратно, с мульчей под кустами. Он провёл рукой над грядкой, не касаясь — и листья дрогнули, будто ответили на движение. Он не стал трогать — просто запомнил, где она растёт. За клубникой — яблони. Старые, корявые, с наростами на стволах. Он подошёл к одной из них, коснулся коры. Под пальцами мелькнул слабый голубой свет — и погас. Он не понял, что это значит, но запомнил. Дальше — малина. Дикая, неухоженная. Она лезла на дорожку, цеплялась за штанины. Он не обошёл её, а прошёл через неё, запоминая, где колется. За малиной был забор. Старый, деревянный, местами покосившийся. За ним — лес. Обычный, зелёный, не чёрный. Он постоял у забора, глядя на деревья, и вдруг понял, что не чувствует угрозы. Лес не дышал войной. Он пошёл обратно, но не по той же тропинке — по краю участка. За сараем он нашёл компостную кучу. Пахло землёй и перегноем. Он не понял, что это, но запомнил. Когда он вернулся к дому, солнце уже стояло высоко. Он сел на крыльцо, посмотрел на свои руки. На них была пыль, сок от малины, следы земли. Он не колдовал. Не воевал. Просто ходил и смотрел.

«Это твоя территория, — сказал он себе. — Новая». Он поднял кружку с перил — кофе остыл, но он всё равно сделал глоток. Горьковато, терпко, по-домашнему. И пошел в дом, по дороге прихватил Ленино ведро с водой.

Лена поправляла шторы в гостиной. Игорь проходил мимо с ведром воды. Она оступилась на стремянке — и он поймал её за талию. Не думая. Чисто рефлекторно.

Лена замерла.

Его руки были горячими. Нет, не так — обжигающими. Через тонкую ткань футболки она чувствовала каждый палец, каждую мозоль, каждую линию на его ладони. А он почувствовал энергию. Она хлынула в него — сладкая, тёплая, живая. Как первый глоток воды после недели в пустыне.

— Игорь, — выдохнула Лена. — Ты меня… отпустишь?

Он отпустил. Не сразу.

— Извини, — сказал он хрипло. — Ты упала бы.

— Я… да. Спасибо.

Она отошла на шаг. Прижала руки к груди, где всё ещё билось сердце.

— Ты горячий, — сказала она.

— Лена, это…

— Не то. Я имела в виду… твои руки. Очень горячие.

Он посмотрел на свои ладони. Они светились. Совсем чуть-чуть.

— Что это? — спросила она шёпотом.

— Ничего, — соврал он. — Просто… статика.

— Статика?

— Да. От ведра.

Лена посмотрела на ведро. Потом на него. Потом снова на ведро.

— Ведро пластиковое, Игорь.

— Да? — он моргнул. — Я не заметил.

Она фыркнула. И вдруг рассмеялась — громко, по-детски, заливисто.

— Ты врёшь как ребёнок! — сказала она. — И уши у тебя красные!

Он потрогал уши. Красные и горячие.

— Я не вру, — сказал он. — Я… ошибаюсь.

— Ошибается тот, кто не знает. А ты знаешь, что врёшь.

Она подошла ближе. Уже не боялась.

— Но знаешь что? Мне нравится.

— Что именно?

— Что ты врёшь. И что уши краснеют. И что руки горячие. И что ты спас клубнику от сорняков.

— Это была не клубника, — сказал он. — Это был… сорняк, похожий на клубнику. Я потом узнал.

Лена засмеялась снова. И он — впервые за много лет — улыбнулся. Не той каменной улыбкой императора, а настоящей — удивлённой, счастливой, неуклюжей.

— У тебя ямочки, — сказала Лена.

— Что?

— На щеках. Ямочки.

Он перестал улыбаться. Слишком быстро.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Чего?

— Так на меня смотреть. Я… могу не сдержаться.

Лена не отвела взгляд. Прикусила губу.

— А ты попробуй, — сказала она.

И вышла из комнаты, оставив его с ведром, красными ушами и пониманием, что магия теперь точно начнёт возвращаться.

Лена прислонилась к стене в коридоре, прижала ладони к горящим щекам. «Что это было? — подумала она. — У него руки как раскалённые кочерги. И глаза… такие глаза бывают у людей, которые видели смерть. Или сами её приносили».

Он смотрел на свои светящиеся руки. «Глупая женщина, — подумал он. — Она не испугалась. Она засмеялась. В моём мире за такое, смеха не дождаться. Может, здесь всё иначе? Может, здесь можно быть… слабым?»