А на кладбище не всё спокойненько

Выяснилось, что человек не может спать из-за страшных сновидений. Постоянно снится пожилой седовласый мужчина, усатый. Сначала был один, что-то говорил на непонятном тарабарском языке, в первый раз спокойно, потом интонация поменялась, стала злой. Затем, вместе со стариком стали снится еще какие-то люди. С каждым сном число людей увеличивается, они что-то говорят, выкрикивают, стоит громкий гомон, но разобрать слов невозможно. И спать нереально, устал от бессонницы, а что делать не знает.

Я никогда ни с чем подобным не сталкивалась, что-то толковое посоветовать не могла, и тогда начался мозговой штурм. Я смотрела на него: бледный, с тёмными кругами под глазами, с дрожащими руками – и понимала, что он находится на грани. Наконец-то меня осенило:

- Так мы же сейчас в Осетии! Может, старик говорит по-осетински? Постарайся во сне запомнить хотя бы несколько слов, потом переведем и, может быть, поймем, чего от тебя хотят.

Николай согласился, а что ему ещё оставалось делать? Он засыпал снова и снова, но каждый раз через несколько минут начинал выть, кричать, а затем вскакивал объятый страхом. Я видела, как по его лицу струится пот, как он хватается за грудь, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Но ему все-таки удалось запомнить два слова: «ратын», «адзал». Интернет нам не помог, и тогда я отправилась на улицу за помощью к осетинам. Не с первого раза, но помогли, оказалось, что у первого слова было несколько значений, а вот значение второго слова меня сильно испугало.

Когда я вернулась, Николай был в сильно возбужденном состоянии. Я начала перечислять значения слова «ратын», и когда дошла до «верни», он остановил меня движением руки и закончил: «иначе смерть». Удивленно спрашиваю:

-Как ты это понял?

- Да, весьма доходчиво во сне объяснили, – прошептал он, и его глаза расширились от ужаса. – Провели рукой по горлу.

После этого у нас начался тревожный диалог. Меня душила злость и страх одновременно, и я не сдерживалась:

- Скажи, за что тебя хотят убить? Ведь ничего так просто не бывает, как говорит моя мама, даже котёнки просто так не рождаются. Ты с кем-то здесь конфликтовал?

-Ничего такого не было...

- А что ты делал, где был, когда я ходила на рынок?

- В антикварный магазин зашел кольцо оценивал.

-Что за кольцо?

Николай с явной неохотой показал мне золотой перстень с кроваво-красным камнем. Похоже, старинный, дорогой. Камень внутри казался живым – он пульсировал тёмным, густым светом, и, когда я смотрела на него, мне казалось, что он меня гипнотизирует.

-Откуда он у тебя? - интересуюсь.

- Нашел.

Я хотела спросить, где это случилось, но тут же сама все поняла:

– В склепе! Не ходил ты до ветра, а к мертвецам залез. Как ты мог, о чем ты думал?! Ты ненормальный? Наверное, подцепил среди костей какую-то заразу, типа чумы, а теперь тебя галлюцинации мучают. Ты еще и меня, возможно, заразил!

Николай молчал, сидел опустив голову. Вид у него был жалок, но в этот момент я почувствовала к нему не жалость, а что-то другое – омерзение. Как можно было так поступить? Залезть в чужой склеп, потревожить останки, украсть то, что принадлежит мёртвым? В моей душе росло чувство неприятия этого человека. И тут, словно молния, пронзила страшная догадка, и гневные слова полились из меня, как бурная горная река:

- Похоже, ты не понимаешь, что натворил?! Тебе снится несчастный старик, которого ты обидел, забрав перстень у мертвого. Думал, никто не узнает? Но мертвец-то не простой, может за себя постоять, будет мстить вместе со своим родом, пока не добьется своего. А если при твоей жизни этого не получится, то они тебя и на том свете достанут. Но, скорее всего, твои дни сочтены, осталось недолго. Ведь ты не только родовое захоронение осквернил, но и оскорбил память предков. А мы на Кавказе, здесь существует кровная месть! Если не вернешь кольцо, то тебе конец, без сна долго не проживешь, или с ума сойдешь, или к тебе нагрянут горячие горцы, влекомые праведным гневом.

- Да как они узнают-то? - попытался возражать Николай. Голос его дрожал, и я видела, как под его кожей, на шее, бьётся жилка – пульс был бешеным.

Но я его прервала:

Но ведь старик тебя нашел, что ему мешает во сне сообщить живым родственникам, кто это сделал и где находится негодяй? Они не будут церемониться, как барана прирежут тебя, и меня заодно. Нельзя терять время! Давай, вызывай такси, в горы езжай, кольцо хозяину возвращай, кайся, на коленях прощение проси.

После молчаливой паузы, морально раздавленный, но пытающийся хорохориться Николай сказал:

- Ладно, так и сделаю, но не сейчас, уже очень поздно. Что я псих ночью к мертвецам ходить?! Утром поеду. А ночью постараюсь не спать, несколько чашек кофе взбодрит.

Утром Николай отправился в горы, а я осталась ждать от него звонка. Я смотрела, как он уходит, и в его походке было что-то обречённое. Он даже не обернулся. Я стояла у окна, и мои пальцы, сжимающие подоконник, побелели от напряжения. Но прошло два часа, затем истекло всё возможное время, а телефон молчал. Тогда я попыталась сама до него дозвониться, но абонент был вне зоны сети. Внутри меня возникло волнение, вскоре переросшее в панику. Что только не передумала. Рисовала картины: как его находят в горах, как с ним расправляются разгневанные горцы, как его тело бросают в пропасть. Когда прошло пять часов, я быстро собрала вещи, покинула квартиру, оставив ключ в специальном устройстве с кодовым замком. Вызвала такси, уехала на железнодорожный вокзал. У меня был билет на поезд, отбывающий через сутки, но мне удалось обменять его на другой, отходящий через несколько часов. Я сильно нервничала, воображение рисовало жуткие картины. И тут раздался долгожданный звонок. Голос Николая, хриплый, уставший, но живой. Он сообщил, что сделал всё как надо, вернул перстень, покаялся.

На мой вопрос, где его черти носили, получила неожиданный ответ. Оказывается, этот жмот даже в такой экстремальной ситуации решил сэкономить на такси, поехал на пригородном автобусе, который ходит на маршруте по расписанию четыре раза в день. Почти час ждал отправления автобуса, затем больше часа ехали до места, а оттуда пешком топал в горы до руин старинного поселения. Когда ехал в горы, заснул и своими дикими криками пассажиров перепугал, когда грозный старик приснился. На обратном пути во Владикавказ вновь уснул, но в этот раз безмятежно проспал до самого автовокзала. Старик не приснился, значит, всё получилось. А позвонить раньше не мог, потому что сеть его оператора в горах не ловится.

Он старался узнать, где я и какие у нас на вечер планы, он бодр и полон сил. Но я сказала, что нет больше никаких наших планов, и отключила телефон. Затем удалила из памяти номер и вычеркнула из своей жизни воспоминания про эту жалкую ничтожную личность. Однако спустя полгода это ничтожество смогло хитростью дозвонилось до меня с другого телефона. Предлагал вновь поехать вместе на очередную вахту. Я молчала, Николай, видимо, всё поняв, под конец сообщил, что после приезда на родину сходил в храм, покаялся, и той же ночью старый осетин приснился вновь. Старик ничего не говорил, лишь строго посмотрел, покачал указательным пальцем и растворился. Доходчивый урок преподал, будет другим проходимцам наглядная наука...

Неведомые стражи, или Встреча у входа на кладбище

Рассказ написан по мотивам событий, которые произошли с читателем Юникс.

Эта жуть произошла со мной осенью 2000 года. В одной из станиц Краснодарского края. В этих краях осень не является периодом привычных листопадов и беспричинной грусти. Это время, когда земля наконец-то остывает от нескончаемого летнего марева, и воздух становится плотным, прозрачным и порою злым, порывистым. Станица, в которой время текло медленнее грязи на проселке после дождя, встретила нас запахами дыма от печей, сухой травы и где-то вдали – лёгкой горчинкой сожжённых листьев. Наша строительная бригада находилась там в командировке. Был самый конец сентября, на улице в основном тепло и сухо.

Однажды во время выходного в станичной кафешке решили посидеть, расслабиться основательно, с размахом. Нас было пять человек. Начали где-то в девять часов вечера. Шашлыки, выпивка, закуски море, денег скинулись в достаток. Подтянулись местные ребята, добрые, как каравай, и пошло-поехало. Кавказская музыка, активные зажигательные танцы, как водится, в этих краях, зажигательная лезгинка. К часу ночи мы все уплыли в теплое мутное марево опьянения, шашлычного дыма и приятельских хлопков по плечу.

Когда в час ночи заведение захлопнулось, мы выплеснулись на пустую улицу. Главная улица – прямая, асфальтовая, фонарная – вела прямиком к нашему временному жилью, вагончику на строительном объекте. Но пьяное братство куда-то рассосалось, растворилось в тёплой сентябрьской тьме. Я не стал никого искать. Настроение было благостным, в голове гудело приятно, и я свернул на какой-то проулок. Зачем идти по шумному асфальту, когда есть эта тихая, накатанная грунтовка?

Грунтовка вывела на окраину станицы, здесь с одной стороны дороги тянулась лесополоса, а с другой – чёрное, уходящее за горизонт поле. Огромная луна висела в небе, как вымытый медный таз, и светила так ясно, что тень от меня бежала впереди, чёткая и синяя. Видимость была хорошая, метров на сто видел все довольно хорошо. Я шёл, насвистывая что-то бессвязное. И тут заметил тишину.

Не просто отсутствие звуков. А нереальную тишину. Глухую, плотную, впитывающую, пустую – ни тебе стрекота сверчков, ни криков ночных птиц, ни шороха мыши в траве. Даже мои шаги по утоптанной земле казались приглушёнными, будто я иду по толстой вате. В общем, тишь такая, что слышно, как кровь стучит в висках. Однако в начале мое настроение, благое и пьяное, не испортилось, а стало каким-то… остекленевшим. Я шёл в полном вакууме, и пьяная благодать потихоньку сменялась странной настороженностью. Пьяный человек – он ведь как животное, чует лишнее. А здесь, как вскоре выяснилось, действительно было лишнее.

Дорога была ровной. По ощущениям, я уже должен был подходить к окраине, к нашим строительным вагончикам. Впереди, в лунном свете, показался забор. Не штакетник, а дикий камень, сложенный кем-то старательно и давно, наверное, еще во времена царя Гороха. Серый, шершавый, с тёмными прожилками мха в щелях – он возвышался, как стена крепости. Подошёл ближе – увидел открытые железные ворота. Дорога вела прямо в них. «Ну, в путь так в путь», – мелькнула пьяная мысль.

Я поднял голову, чтобы сориентироваться, и обомлел. Прямо передо мной, в нескольких шагах, стояли они. Три фигуры. Чёрные. Не просто тёмные – поглощающие свет. Материя их одеяний, длинных, ниспадающих до самой земли, казалась бархатной, но бархатом могильной плиты – без блика, без отражения. Капюшоны, натянутые на незримые головы, были пусты. Не просто тёмные внутри. Это была пустота. Не слепая, а зрячая. В неё хотелось всматриваться, пока не закружится голова, в надежде увидеть хоть намёк на лицо, на глаза. Но там ничего не было. Только мрак, гуще ночного. Смотреть в него было одновременно противно и гипнотически притягательно, как в открытый люк таинственного подземелья.

Я замер. Нет, не от страха сначала, а от пьяного недоумения. Мозг, заторможенный алкоголем, пытался натянуть на эти непонятные фигуры знакомые шаблоны. «Скульптуры, – попытался убедить себя мой пьяный, но уже насторожившийся мозг. – Местные еще те чудаки. Поставили какие-то огромные статуи. Неужели денег куры не клюют?» Но они были чудовищно высоки. Голову приходилось запрокидывать до хруста в шее, как если смотреть на крышу пятиэтажки от самого основания. Метров пятнадцать. Не меньше. Они возвышались надо мной, безмолвные и незыблемые, как сторожевые башни в Осетии. Стоят бездвижно, как изваяния.

И тогда я увидел за их спинами, в раскрытых воротах, мерцающие в лунном свете кресты. Оградки. Холмики. Ба! Да это же кладбище, до которого было метров тридцать.

Но какая, к лешему, статуя в рост пятиэтажки у входа на кладбище? А они, стоят, словно молчаливая стража возле входа.

Я пялился на них, а они – своей слепой, немой пустотой – будто пялились на меня. Минуты две, наверное. Точно не скажу, ибо время сплющилось. И тишина давила на барабанные перепонки, становилась реальной, физической, как вода на большой глубине.

Потом одна из фигур пошевелилась.

Не шагнула. Она повернулась. Плавно, беззвучно, всем своим чёрным массивом. Капюшон теперь смотрел прямо на меня.

И на меня пахнуло холодом. Нет, не ветром. А волной холода, выходящей откуда-то из-под земли. Он прошёл сквозь одежду, кожу, проник в кости. Воздух вымерз. И в этой ледяной тишине у меня волосы на голове и на руках встали дыбом, будто к ним поднесли статический шар.

В голове не было паники. Был чистый, отшлифованный инстинкт, кричащий одним словом: прочь!

Но спина… Повернуться к этой страшной пустоте спиной было немыслимо. Это чувство было древнее страха – сокровенное знание, что нельзя показывать беззащитный хребет жуткому Зверю.

Я рванул. Задом. Спиной вперёд, не отрывая от них взгляда. Ноги заплетались, я рухнул на землю, вскочил. Они стояли. Та, что повернулась, неотвратимо начала наклоняться. Огромный чёрный клин капюшона надвигался на меня, беззвучно, как падающая тень мощной горы. Медленно. Неумолимо. Без злобы. Без любопытства. Вот тогда во мне что-то щёлкнуло.

Больше я не думал. Сознание отключилось, остался только спинной мозг, дикие лёгкие и взрыв адреналина, который выжег из крови весь алкоголь за миллисекунду. Я вскочил, развернулся и рванул с места так, как не бегал, кажется, с армейских времён, мчался прочь, не оглядываясь, вложив в рывок всю силу, какая только была в ногах.

Как я бежал! Земля упруго отталкивала ступни, воздух свистел в ушах. Ноги сами несли, перепрыгивая через канавы, изворачиваясь от невидимых препятствий. Один раз, только один, я рискнул бросить взгляд через плечо. Луна по-прежнему ярко светила, но позади, там, где должны были быть ворота и неведомые фигуры, лежала лишь сплошная, непроглядная темень. Они не преследовали. Они даже не двинулись с места. Они просто… наблюдали.

Я нёсся через чей-то двор. Выскочила собака, здоровенная дворняга, ощетинилась, злобно гавкнула – и вдруг, встретившись со мной глазами, взвизгнула и шарахнулась в кусты, поджав хвост. Она не меня испугалась. Она почуяла то, что я уносил на себе – шлейф того леденящего, безжизненного ужаса.

Впереди – дощатый забор выше моего роста, сверху колючая проволока. Я не сбавил шага. Оттолкнулся, рука чиркнула по верхней поверхности, и я перелетел через него, как пустой бумажный пакет, подхваченный вихрем. Не почувствовал ни усилия, ни высоты. Адреналин - лучший допинг, который сделал меня невесомым.

Ещё один двор. Ещё высокий забор. Снова полёт. И вот я вывалился на другую дорогу, знакомую – центральная улица. Бросился к обочине, упёрся руками в колени. Лёгкие горели, выворачиваясь наизнанку в судорожных хриплых вздохах. Ноги дрожали так, что я еле стоял. И тогда, сквозь рвущийся кашель, до меня дошло.