Мама-доктор

Холодильник смотрел на меня своими пустыми полками с немым укором. В нём жили: одинокая пачка маргарина, три яйца, которые я растягивала уже неделю, и бутылка кетчупа, которую можно было использовать как полноценное блюдо, если сильно постараться.

Мама звонила каждый день. Я продолжала врать, что всё прекрасно, работа замечательная, начальник добрый. А сама считала копейки и размышляла, не пора ли начать продавать органы на чёрном рынке. Почка, например, стоит прилично, и жить с одной, говорят, можно.

Телефон зазвонил в самый неподходящий момент — когда я лежала на диване лицом вниз и предавалась тихому нытью о несправедливости мироздания.

— Елизавета Витальевна Арсеньева? — спросил незнакомый мужской голос.

— Смотря зачем, — осторожно ответила я. Вдруг коллекторы? Хотя долгов у меня не было — чтобы иметь долги, нужно было иметь деньги, чтобы их занять.

— Звоню из городской больницы номер семь. У нас открылась вакансия педиатра. Ваше резюме...

— Я СОГЛАСНА! — заорала я так громко, что соседи, наверное, подумали, что кого-то убивают. — Когда выходить? Завтра? Сегодня? Прямо сейчас?

— Э-э-э... — растерялся голос. — Нужно сначала пройти собеседование...

— Когда?! Называйте время!

— Послезавтра в девять утра. Но должна предупредить — зарплата небольшая, сорок тысяч на испытательном сроке, график ненормированный...

— ПРЕКРАСНО! ЗАМЕЧАТЕЛЬНО! БУДУ!

Я повесила трубку и закружилась по комнате, как сумасшедшая. Работа! Наконец-то работа! Пусть зарплата как две стипендии студента-бюджетника, пусть график как у вьючной лошади — но это РАБОТА!

Правда, радость моя померкла, когда я открыла шкаф в поисках приличного костюма на собеседование. Единственный деловой наряд — серая юбка и белая блузка — выглядел так, будто его грызли голодные мыши. А может, и грызли, учитывая состояние моего бюджета последние два месяца.

Телефон зазвонил снова. Я схватила трубку:

— Алло!

— Елизавета Витальевна? — на этот раз голос был знакомым. Слишком знакомым. Кравцов, помощник Рогожина.

Сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Да, — настороженно ответила я.

— Господин Рогожин просит вас приехать. Срочно. Это касается Тимофея.

— Что с ним?! — Несмотря на все обиды, я запаниковала. Малыш... неужели с ним что-то случилось?

— Лучше приедьте. Машина будет через двадцать минут.

— Но я не...

Гудки. Кравцов повесил трубку, не дослушав.

Через двадцать минут я сидела в том же чёрном «Мерседесе» и ехала к особняку Рогожиных. Водитель молчал, как статуя, а я нервно теребила край куртки и представляла все возможные ужасы. Вдруг Тимка заболел? Или упал? Или...

Особняк встретил меня той же холодной роскошью. Кравцов проводил не в кабинет, как в прошлый раз, а прямо в детскую Тимки.

Комната выглядела так, будто в ней взорвалась бомба из игрушек и детских книг. На кровати сидел сам виновник торжества — бледный, с красными глазами, в пижаме с роботами. Рядом стоял Рогожин с лицом человека, который три дня не спал.

— МАМА-ДОКТОЛ! — закричал Тимка, увидев меня. — Вы плавда пливели!

Он сорвался с кровати и бросился ко мне. Я подхватила его, и он обвил меня руками и ногами, как коала.

— Тимочка, что случилось? — спросила я, гладя его по взъерошенным волосам.

— Папа сказал, что вы больше не плидёте, — всхлипнул он. — Что вы нас блосили, потому что я плохой мальчик.

Я посмотрела на Рогожина с таким возмущением, что он отвёл глаза.

— Я не говорил, что ты плохой, — буркнул он. — Я сказал, что доктор Арсеньева не будет больше у нас работать.

— А я спросил почему, и ты сказал, что это из-за меня! — захныкал Тимка.

— Тимофей...

— Ты всегда говолишь, что это из-за меня! И мама улетела из-за меня! Дядя Петя говолил, что если бы не я, мама была бы жива!

Воцарилась мёртвая тишина. Рогожин побледнел так, что стал похож на мраморную статую.

— Кто тебе это сказал? — тихо, страшно тихо спросил он.

— Дядя Петя... мамин брат... я случайно услышал, как он говолил тебе по телефону, что это моя вина...

Рогожин закрыл глаза, и я увидела, как дрогнули его губы. Казалось, ещё секунда — и этот властный, жёсткий человек сломается прямо на моих глазах.

— Тимочка, — осторожно сказала я, — это неправда. Твоя мама погибла в аварии, и это несчастный случай. Ты ни в чём не виноват.

— Но дядя Петя сказал...

— Дядя Петя — дурак, — резко сказал Рогожин. — И больше он сюда не приедет. Никогда.

— Плавда? — с надеждой спросил мальчик.

— Правда.

Тимка прижался ко мне сильнее:

— Мама-доктол, а вы теперь останетесь? Насовсем?

Я посмотрела на Рогожина. Он смотрел на нас — на меня и на своего сына — и в его глазах читалась такая мольба, что сердце ёкнуло.

— Тимка, мне нужно поговорить с папой, — тихо сказала я. — Наедине.

— Но вы не уйдёте?

— Не уйду. Пока.

Мы с Рогожиным спустились в его кабинет. Он налил себе виски, выпил залпом и налил ещё.

— Хотите? — предложил он мне.

— Нет, спасибо. Мне нужна ясная голова.

Он усмехнулся:

— Мне тоже нужна. Но, кажется, уже поздно.

Мы помолчали. Наконец я не выдержала:

— Что вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы вернулись. — Он говорил тихо, глядя в стакан. — На любых ваших условиях. Работайте, как считаете нужным. Стройте крепости из подушек, кормите его конфетами на завтрак, пойте песни — что угодно. Только вернитесь.

— Почему?

— Потому что за эти два месяца я перепробовал пятерых нянь, трёх гувернанток и двух домашних врачей. Он всех отверг. Он зовёт только вас. Каждый божий день. «Мама-доктол, мама-доктол», — он передразнил сына, и в голосе прозвучала боль.

— А почему вы сказали ему, что это из-за него?

— Не говорил! — взорвался Рогожин. — Я сказал, что вы решили не работать у нас, и он спросил, почему. Я сказал... я сказал что-то вроде «мы не смогли договориться из-за его воспитания». А он решил, что виноват во всём он.

— Дети всегда так решают, — вздохнула я. — Они думают, что центр вселенной. И если что-то идёт не так, значит, это их вина.

— Я не хотел...

— Но получилось.

Он снова выпил виски.

— Елизавета Витальевна, у меня к вам вопрос.

— Слушаю.

— Сколько вам нужно денег, чтобы вернуться?

Вот тут я взорвалась:

— Вы думаете, дело в деньгах?! Вы действительно считаете, что всё можно купить?!

— А разве нет? — устало спросил он. — В моём мире всё покупается. Люди, отношения, лояльность... Всё имеет цену.

— Ну так вот, господин Рогожин, есть вещи, которые не продаются! Например, уважение! Или право не быть прислугой, которой тыкают носом в расписание!

— Я больше не буду давать расписаний, — быстро сказал он. — Обещаю.

— И не будете орать на меня за каждую построенную крепость?

— Не буду.

— И не будете вмешиваться в то, как я провожу время с Тимкой?

— Не буду. — Он помолчал. — Но есть одно условие.

— Какое?

— Вы не будете исчезать просто так. Если решите уйти — предупредите заранее. Подготовите Тимку. Не бросите его в один день.

Я посмотрела на этого человека — гордого, властного, который впервые в жизни, кажется, просил, а не приказывал.

— У меня послезавтра собеседование в городскую больницу, — сказала я. — Если меня возьмут, я начну там работать.

— Сколько вам предлагают?

— Это не ваше дело.

— Сколько? — настойчиво повторил он.

— Сорок тысяч, — буркнула я. — На испытательном сроке.

Рогожин усмехнулся:

— Я плачу триста. И ещё сто тысяч в месяц вам на личные расходы. И машину. И отдельную квартиру, если захотите жить отдельно.

— Мне не нужны...

— Нужны. Потому что через неделю вас выселят из вашей нынешней квартиры за неуплату. Мои люди навели справки.

Я покраснела от унижения:

— Вы... вы следили за мной?!

— Я хотел знать, как вы живёте. — Он говорил спокойно, без тени раскаяния. — И узнал. Так что давайте без глупостей, Елизавета Витальевна. Вам нужны деньги. Мне нужен врач для сына. Это просто бизнес.

— Это НЕ просто бизнес! — крикнула я. — Это жизнь ребёнка! Его чувства! Его надежды!

— Именно поэтому я и прошу вас вернуться.

Мы замолчали. Я думала о пустом холодильнике, о счетах за квартиру, о маме, которой нужны лекарства. Думала о Тимке с его «мама-доктол» и заплаканными глазами.

— Если я соглашусь, — медленно сказала я, — то только на моих условиях.

— Каких?

— Во-первых, я живу здесь, но у меня свободный график. Я не сижу взаперти, как в тюрьме.

— Согласен.

— Во-вторых, вы не лезете в мои методы воспитания Тимки. Я врач и знаю, что ему нужно.

— Согласен.

— В-третьих... — я запнулась. — В-третьих, вы больше никогда не говорите Тимке, что что-то произошло из-за него. Ни смерть матери, ни уход нянь, ни ваши проблемы на работе. Ничего. Это ребёнок, а не козёл отпущения.

Рогожин поморщился, но кивнул:

— Согласен.

— Тогда у нас договор, — сказала я, протягивая руку.

Он пожал её. Рука у него была большая, сильная, тёплая. И держал он немного дольше, чем требовалось для делового рукопожатия.

— Спасибо, — тихо сказал он.

— Не благодарите. Я делаю это не для вас. Для Тимки.

— Знаю.

Мы поднялись обратно в детскую. Тимка сидел на кровати и рисовал что-то в альбоме. Увидев нас, он вскочил:

— Ну что? Мама-доктол останется?

— Останусь, — кивнула я.

— УРА! — заорал он и запрыгал на кровати. — МАМА-ДОКТОЛ ОСТАНЕТСЯ! ОНА МЕНЯ НЕ БЛОСИЛА!

— Тимофей, слезь с кровати, — автоматически сказал Рогожин.

— Да ладно, пусть прыгает, — махнула я рукой. — Выпустит энергию.

Рогожин посмотрел на меня, потом на прыгающего сына, и вдруг улыбнулся. Впервые за всё наше знакомство по-настоящему улыбнулся, и лицо его преобразилось, стало моложе и... счастливее.

— Ладно, — сказал он. — Пусть прыгает.

И мы стояли рядом, наблюдая за радостным ребёнком, который наконец-то получил то, что хотел. Маму-доктол. Пусть не настоящую маму, но того, кто его не бросит.

А я думала: «Во что я ввязалась? В жизнь с деспотичным олигархом и его одиноким ребёнком? В работу, которая не будет работой, а станет чем-то большим?»

Но одно я знала точно — назад пути уже не было. Я дала слово. И не собиралась его нарушать.

Даже если ради этого придётся терпеть вредного, властного, невыносимого Василия Рогожина.

Который, кстати, всё ещё стоял рядом и смотрел на сына с такой нежностью в глазах, что моё сердце предательски дрогнуло.

Да уж. Я влипла. Основательно влипла.

Глава 4

Моё триумфальное возвращение в особняк Рогожиных состоялось на следующий день и больше походило на переезд цыганского табора, чем на вступление в должность домашнего врача. Кравцов лично приехал за моими вещами и, увидев три потрёпанных сумки, изумлённо поднял бровь.

— Это всё? — спросил он с таким видом, будто я сообщила, что собираюсь жить в особняке голышом.

— А что, мало? — огрызнулась я. — Извините, что не накопила на чемоданы от Луи Виттона за два месяца безработицы!

— Господин Рогожин велел передать, что для вас подготовлен гардероб, — невозмутимо сообщил Кравцов. — И всё необходимое для комфортного проживания.

— Какой ещё гардероб?!