Под нами горела земля

Попов Юрий

Под нами горела земля

Глава 1

Пушку тащили на руках последние полверсты — колёса вязли в мёрзлой каше, не то грязь, не то уже снег. Ни то ни сё. И лошадь, которая тянула передок от самой станции, встала намертво у пригорка, сколько её ни понукали.

— Взяли! — скомандовал Андрей, упираясь плечом в станину. — Раз-два…

Тянули впятером. Подошёл ещё кто-то из соседнего расчёта помочь, — и орудие медленно, юзом, выползло на пригорок, откуда открывалась вся деревня: два десятка изб, колодезный журавль, торчащий над снегом, и дальше, за околицей, чёрная кромка леса.

— Сафоново, — Петя отдувался, вытирал рукавом лоб, хотя пот на таком морозе давно бы уже застыл коркой. — Негусто живут.

— Не за красотой же пришли.

— А я и не про красоту. Я констатирую, как есть.

Андрей хмыкнул, ничего не ответив. Они с Петей были в одном расчёте ещё с формирования под Можайском — с того самого дня, как обоих определили в одно орудие, и с тех пор, где один, там и другой. Само собой так повелось.

Позицию указал лейтенант. Молодой, из недавнего выпуска, с ещё не обмятой шинелью и слишком прямой спиной, — ткнул рукой в край поля, откуда виден был весь подступ со стороны леса.

— Здесь окапываться. Сектор — от той берёзы до во-о-н того сарая. Немец, ежели пойдёт, пойдёт отсюда, по открытому.

— А ежели не отсюда? — подал голос кто-то.

— Там уже разберёмся, откуда его чёрт принёс, — лейтенант ответил без улыбки, хотя мог бы. — Я сейчас окапываться, разговоры после.

Земля шла тяжело, с мёрзлой коркой сверху. Первые полчаса больше кололи её штыком лопаты, чем копали.

Петя, отковыривая ком за комом, бормотал себе под нос что-то вроде считалки — не то ругался, не то просто занимал рот, чтобы не думать о боли в руках.

— Ты чего там бубнишь себе под нос?

— А у меня мамка так тесто месила, тяжёлое когда. Бормочет, бывало, без умолку. Говорит, легче идёт, коли рот занят делом.

— Тесто ты мне тут мнёшь, что ли? — возразил Андрей.

— Да с такой землёй — чем тебе не тесто, — Петя воткнул лопату, разогнулся, хрустнув спиной. — Слушай, а ну как немец сюда вовсе не сунется? Постоим месяц, ноги себе поотморозим — и по домам, а?

— Раз сам-то веришь в такое?

— Я сейчас, Андрюша, в сухую портянку больше верю, чем в то, что немец отступится.

Со стороны соседнего окопа донёсся смех. Не над Петиной шуткой, свой, — там разгружали катушку с проводом, и один из бойцов, невысокий, чернявый, лет двадцати на вид, что-то громко доказывал остальным, размахивая руками так, что чуть не свалил катушку.

— Это ещё кто такой заливается, — Андрей кивнул в ту сторону, спрашивая соседа по окопу.

— Чернышёв. Стрелок из третьего взвода. Балагур — таких поискать ещё. Со вчерашнего дня как прибыли, уже весь взвод байками закормил.

Чернышёв, будто услышав, что о нём говорят, обернулся, заметил новых людей у пушки, и, не долго думая, направился к ним, увязая сапогами в мёрзлой каше.

— Здорово, артиллерия! — он спрыгнул в окоп без приглашения, протянул руку сперва Андрею, потом Пете. — Никита. Слыхал, вы тут главные — кто из пушки бьёт, тот и хозяин положения, верно я говорю?

— Смотря по кому бить, — Андрей пожал протянутую руку без особой охоты.

— По немцу, по кому ж ещё? — Никита огляделся, присвистнул. — Ух ты, сорокапятка! «Прощай, родина», выходит?

— Ты смотри, и прозвище уже знаешь? — спросил Петя.

— А то. У нас в полку каждый второй байки про сорокапятки травит. Мол, бьют в упор, потому как иначе никак, и что расчёты у них… — он осёкся, глянул на Петю, на Андрея, будто спохватился, что ляпнул лишку при живых людях, которым как раз из этой пушки и стрелять. — Ну да ладно... Не берите в голову. Байки, они и есть байки!

— Мы и не берём, — спокойно сказал Андрей. — Ты вон копать иди, стрелок, нечего по чужим окопам без дела шастать.

— Строгий у вас командир, — Никита подмигнул Пете, но выбираться из окопа не спешил. — Слышь, а правду говорят, что немец наших под Волоколамском почитай всех покосил? У нас в роте болтают — несколько ребят…

— У нас в роте тоже болтают — со дня на день зима кончится, — оборвал его Андрей.

Никита фыркнул, но не обиделся — видно было, обижаться на такое ему вообще не свойственно. Козырнул шутовски и полез обратно к своим, крикнув напоследок:

— Ну, значит, соседями будем! Чуть чего — я тут, за берёзкой той!

К обеду позицию для орудия уже наметили. Окоп неглубокий пока, только начало, — и Петя, воспользовавшись коротким перекуром, полез в вещмешок за сухарём.

— Гляди-ка, — сказал он, разламывая сухарь пополам и протягивая половину Андрею, — новенькие какие смирные. Вон тот, у пулемётчиков.

Андрей посмотрел, куда он показывал. У соседней ячейки топтался боец, явно не находящий себе места: долговязый, в очках, что было редкостью на передовой, и держал винтовку так, будто первый раз в жизни её увидел. Хотя, судя по всему, оружие ему выдали ещё в запасном полку.

— Симашко, — подсказал кто-то из проходивших мимо связистов. — Из пополнения. Из университета говорят, недоучился.

— Институтский, стало быть, — Петя прищурился с интересом, не со злобой. — Заучка какой-нибудь, поди. Книжки изучал заместо винтовки.

— Тебе смешно, что ли?

— Да не смешно вовсе. Жалко его немного, — Петя разжевал сухарь, задумался. — Такому тут тяжелее всех придётся. Мы-то с тобой из деревни, руки к земле привычные, а этот небось лопату первый раз в руках держит.

— Обвыкнется. Все обвыкаются, рано ли, поздно.

— Кто обвыкается, а кто и нет, — Петя вдруг посерьёзнел, что с ним бывало не часто. — Слышь, Андрюх. А ежели и нас также? Как… Как ребят под Волоколамском…

— Лично я стрелять буду до последнего.

— Да я не про то тебя одного. Не страшно разве ж тебе?

Андрей помолчал, глядя на серое поле перед позицией, на кромку леса, откуда через несколько дней должны были появиться танки. Пока там не было ничего, кроме голых деревьев и низкого неба.

— Страшно, — сказал он наконец. — А то как же. Только раздумывать об этом сейчас без пользы — окоп сам себя не выкопает, пока коленками трусить будешь.

— Ишь ты, философ какой, — Петя усмехнулся. — Ладно, держи вторую половину, чего добру пропадать.

— Ты ж только что мне давал половину.

— Ну а теперь всю отдаю. У меня ещё есть.

Он полез обратно за сухарём, соврав, судя по звуку пустого мешка. Но Андрей не стал уличать — взял хлеб, кивнул молча, и оба вернулись к лопатам.

Связисты тянули провод от батареи к наблюдательному пункту весь остаток дня — катушка за катушкой, через поле, вдоль опушки, — и один из них, поживший уже, лет под сорок, с усталым, обветренным лицом, дважды прошёл мимо орудийного окопа, проверяя линию.

— Тебя как звать-то? — окликнул его Петя, когда тот в третий раз остановился неподалёку, сматывая слабину.

— Соловьёв. Николай Фомич.

— Не молод уже вроде для передовой, Николай Фомич.

— Вот и в военкомате мне так сказали, — Соловьёв улыбнулся устало, без обиды. — На почте всю жизнь при линии проработал — вот и тут при линии оказался. Раньше людей связывал, теперь тут, стране в помощь.

— Семья-то есть?

— Жена, двое ребят. Младшему семь только стукнуло, — он поправил моток провода на плече. — Пишет каждую неделю, спрашивает, скоро ли домой. А я и сам не знаю, что ей отписать…

Он двинулся дальше, вдоль линии, и Петя долго смотрел ему вслед, пока Андрей не окликнул — мол, хватит глазеть, темнеет уже, окоп доделывать надо.

К вечеру позиции обозначились. Над деревней, над полем, над кромкой дальнего леса опускались ранние ноябрьские сумерки, быстрые, беспросветные.

Лейтенант обошёл линию перед темнотой, проверяя сектора обстрела. Придирчиво осмотрел орудие. Кивнул одобрительно.

— Ночью по очереди на посту стоять. Немец пока не близко, а разведка боем может нагрянуть в любой день. Расхлябанности не потерплю.

— А долго тут стоять будем, товарищ лейтенант? — спросил кто-то из темноты.

— Покуда не прикажут иначе, — ответил тот сухо, хотя, судя по лицу, и сам не знал ответа лучше.

Когда он ушёл, Петя долго молчал, глядя на тёмную полосу леса, где, по всем расчётам, рано или поздно должны были показаться танки.

— Знаешь, о чём думаю, — сказал он наконец. — А может, и пронесёт нас с тобой стороной. Постоим тут, отобьёмся раз-другой — и на этом делу конец.

Андрей не ответил сразу. Просто сел на дно окопа, прислонившись спиной к мёрзлой стенке. Вытянул ноги, насколько позволяло пространство.

— Может, и пронесёт, — сказал он, хотя по голосу было слышно, что сам в это не шибко верит.

Где-то далеко, за лесом, глухо ворохнулось. Не то гром, не то артиллерия, слишком далеко, чтобы разобрать, — и оба замолчали, вслушиваясь в темноту, которая с каждым часом придвигалась ближе к Сафонову.

Глава 2

Глава II.

Штаб батальона занимал уцелевшую избу на краю Сафонова.

Печь ещё топилась. На столе среди карт стояла закопчённая керосиновая лампа, и от того в горнице было относительно тепло, хотя окна давно повышибало взрывной волной и заткнуто было чем попало.

Комбат — капитан Воронин, невысокий, жилистый, с обмороженными до черноты костяшками пальцев — стоял над картой, когда в избу, не постучавшись, вошёл адъютант.

— Товарищ капитан. Генерал едет!

Воронин выпрямился так резко, что зацепил локтем кружку с остывшим чаем.

— Да ты ж твою… — кинул Воронин в сторону опрокинутой кружки. — Далеко?

— Уже на подъезде, с минуты на минуту...

— Лейтенанта ко мне, живо! И чтоб на позициях порядок — если кто без дела шляется, пусть хоть землю грызёт, но чтоб при деле был.

Генерал приехал на «эмке», забрызганной по самые стёкла мёрзлой грязью. Вылез тяжело, кутаясь в полушубок, огляделся коротко, будто и без доклада уже видел всё, что нужно было увидеть.

— Капитан Воронин? Докладывайте.

— Товарищ генерал-майор. Батальон занимает рубеж по восточной окраине Сафонова, три орудийных расчёта, пулемётные точки на флангах, связь с наблюдательным пунктом установлена сегодня к обеду. Личный состав — сто сорок штыков, из них треть — пополнение последней недели.

— Пополнение необученное?

— Обученное, товарищ генерал-майор, но необстрелянное. По большей части.

Генерал прошёл в избу, склонился над картой, ткнул пальцем в точку рядом с деревней.

— Здесь дорога на Волоколамск проходит?

— Так точно. Просёлок, но для техники годный.

— Вот поэтому Сафоново удержать нужно любой ценой, капитан. Пойдёт немец здесь — выйдет во фланг соседям, а соседи держат последний рубеж перед шоссе. Понимаете, что это значит?

— Понимаю, товарищ генерал-майор.

— Не уверен, что понимаете до конца. — Генерал выпрямился, посмотрел на Воронина в упор, не зло, но тяжело. — Резервов у меня нет. Ни батальона, ни роты. Всё, что могу дать, — вот сейчас, с этой машиной, подвезут снаряды и медиков, больше ничего не будет ещё дня три, может, больше. Держаться придётся тем, что есть.

— Приказ будет какой, товарищ генерал-майор? Насчёт отхода, если давление сильное окажется?

Генерал помолчал, глядя на карту, будто там, среди линий и обозначений, можно было отыскать ответ полегче того, что он собирался дать.

— Приказ простой, капитан. Отхода не будет. Позади вас — Москва, а позади Москвы — ничего, вы сами это не хуже меня знаете. Не геройствуйте зря, людей берегите, где можно, — но рубеж не оставлять. Ни при каких условиях, покуда есть чем стрелять хоть из одной пушки.

Он ещё раз взглянул на карту, потом на Воронина.

— Сколько у вас противотанковых стволов?

— Три сорокапятки, товарищ генерал-майор.

— Три, — генерал повторил так, будто взвешивал его на ладони. — Против того, что пойдёт с той стороны леса, — негусто. Но больше дать не могу. Держите людей крепче, капитан. От того, устоит Сафоново или нет, много чего дальше зависит — не только для вас, для всей линии.

— Устоим, товарищ генерал-майор.

— Не докладывайте мне, что устоите. Докладывайте потом, что устояли. — Генерал впервые за весь разговор чуть смягчился лицом, хлопнул Воронина по плечу коротко, по-мужски. — Держитесь, капитан. И людям своим передайте — не забыты. Просто резервов больше нет ни у кого. Такая война сейчас.

Он вышел, не прощаясь долго. Сел обратно в машину, и его ГАЗ, буксуя на раскисшей колее, укатила в сторону Волоколамска, оставив после себя только вмятины в грязи и тяжесть в груди у тех, кто слышал разговор через тонкую перегородку.

Обещанный грузовик пришёл ближе к вечеру. Старая полуторка, кузов затянут брезентом.

Едва встав у крайних изб, была тут же облеплена бойцами: разгружать ящики со снарядами, мешки с крупой, тюки с бинтами и медикаментами приказано было бегом, пока не стемнело совсем.

Арсения назначили в наряд по разгрузке вместе с ещё тремя бойцами — дело нехитрое, но тяжёлое: ящики со снарядами весили немало, а руки после целого дня на морозе слушались плохо.

— Давай, давай, ботаник, не спи, — подгонял его один из напарников беззлобно, — стемнеет скоро.

Из кабины, кроме шофёра, выбралось ещё двое — военврач, пожилой, усталый, и следом за ним, спрыгнув с подножки неловко, придерживая рукой санитарную сумку, — девушка, совсем молоденькая, в шинели явно не по размеру, а из-под ушанки выбивалась русая прядь.

Она сразу же взялась помогать разгружать тюки с бинтами, не дожидаясь приказа. И один тюк, тяжелее, чем казался, вдруг качнулся у неё в руках, повалился набок. Арсений, стоявший рядом, машинально шагнул, подхватил тюк прежде, чем тот упал в грязь.

— Осторожно, — сказал он первое, что пришло в голову, и тут же почувствовал, что вышло неловко, глупо.

— Спасибо, — она выпрямилась, отряхнула варежки, посмотрела на него — открыто, без жеманства. — Я и сама бы подняла. Просто неудобно ухватила…

— Да я не сомневаюсь, — он снова смутился собственным словам, поставил тюк на снег рядом с остальными, не зная, куда деть руки. — Просто рядом стоял.

— Люда, — она протянула руку, как это принято между новыми сослуживцами, — Медсестра.

— Арсений. — Он пожал её руку неловко, будто не был уверен, положено ли вообще так здороваться на морозе, посреди разгрузки. — Стрелок.

— А не похож.

Он растерялся на секунду, потом понял, что она не со зла сказала, а вроде как пошутила, и неловко улыбнулся в ответ.

— Мне это уже говорили. Не первый раз слышу.

— И не обидно вам?

— Нет, — сказал он честно, подумав. — Наверное, правда не похож.

Люда усмехнулась, наклонилась за следующим тюком, и тут окликнул её военврач. Она подхватила тюк и пошла к дому, где уже разворачивали медпункт.

Арсений остался стоять, глядя ей вслед, пока не окликнули снова — разгружать, не спать, — и он вернулся к ящикам, но что-то внутри у него теперь двигалось иначе, будто мороз стал чуть менее злым, чем был полчаса назад.

Никита в этот вечер был на другом конце деревни, на посту, и о прибывшей полуторке, о медиках, о новой медсестре, поселившейся при штабе, не знал ничего.

Глава 3

Глава III.

Окоп рос медленно. За два дня углубили в полный профиль только собственно орудийную ячейку, а ходы сообщения к соседям тянулись ещё кое-как, наполовину. Никита за эти дни стал заглядывать к артиллеристам чуть не каждый вечер — то якобы за куревом, то будто передать что-то от лейтенанта.

— Опять ты, — сказал Петя без особой строгости, увидев его силуэт над бруствером.

— А что, не рад? — Никита спрыгнул вниз, отряхнул снег с колен. — У вас тут хоть поговорить есть с кем. У пулемётчиков народ угрюмый, слова не вытянешь.

— Может, они просто делом заняты, а не по чужим окопам шастают?

— Может, — легко согласился Никита, устраиваясь на снарядном ящике. — А может, скучные они просто. Вот у вас весело.

— Весело нам, ага, — Андрей усмехнулся, не отрываясь от чистки затвора. — Со смеху покатываемся.

— Ну хоть не воете. Уже плюс.

Помолчали немного, слушая, как где-то за деревней ухает — далеко, привычно уже. Петя, отложив лопату, спросил вдруг:

— Ты сам-то откуда, Чернышёв? Всё шутишь, шутишь, а про себя ни слова.

— А чего рассказывать? Деревня одна, под Рузой почти. Отец после гражданки ещё погиб, мать одна тянула.

— Один у матери был?

— Не, двое нас. Сестра ещё, — сказал он коротко, будто вскользь, и тут же перевёл разговор. — Я вот до войны в МТС учился, на тракториста. Думал, вернусь — буду на комбайне полдеревни объезжать, девки будут завидовать, в очередях стоять — кто со мной прокатится.

— Много ж наездил?

— Куда там? Три месяца проучился — и повестка. Так и не сел толком за руль, только теорию всю знаю. — Никита хохотнул, но как-то невесело. — Мамка провожала — ревела не переставая, соседи говорили, счастливая, мол, растила хорошего. А я всю дорогу до станции думал — вот бы ещё хоть недельку, трактор бы этот увидеть живьём, а не на картинке.

— Да увидишь ещё, когда вернёшься. Куда твой трактор денется?

— Вернусь… Если вернусь! — Он тут же спохватился, будто сказал лишнее, и снова заговорил быстрее, легче: — А вы чего оба такие смурные? Расскажите хоть что-нибудь, а то я один тут как на духу.

Петя переглянулся с Андреем.

— Мы с ним из одной волости, — сказал Петя. — Соседние деревни, вёрст десять, да? Только раньше не знались — сошлись уже в запасном полку, как в один расчёт определили.

— А до войны кем был?

— Плотничал с отцом. Дома ставили, амбары. — Петя посмотрел на свои руки, будто вспоминая что-то. — Люблю, когда дерево тёплое ещё, свежеспиленное, пахнет так, что аж голова кружится. Вернусь — дом себе поставлю. Настоящий, с резными наличниками, чтоб на всю деревню было видно.

— А невеста есть, для дома-то?

— Нет пока, — Петя усмехнулся. — Дом сперва, невеста потом. Порядок такой.

— А ты, Андрюх? — Никита повернулся к Андрею. — Всё молчишь.

— Я не молчу. Слушаю.

— Ну хоть что-нибудь про себя.

Андрей помолчал, продолжая собирать затвор, будто это давало ему время подобрать слова.

— Мать у меня, да трое сестрёнок младших. — Он щёлкнул затвором, проверяя ход. — Оттого, наверное, за всех и привык отвечать.

— Оттого и в сержанты вышел небось.

— Может, и оттого.

Никита кивнул, будто это многое объяснило. Не стал больше расспрашивать — что-то в лице Андрея подсказало, что дальше лучше не лезть.

Мимо окопа в этот момент, не в первый уже раз за день, торопливо прошла медсестра. Никита давно заметил эту фигуру, мелькающую между избами то к штабу, то обратно. И каждый раз, стоило ему оказаться поблизости, она почему-то отворачивалась или поднимала воротник шинели, пряча лицо, будто от мороза, хотя мороз к вечеру не усилился нисколько.

— Гляньте-ка, — сказал Никита, толкнув Петю в бок, — вон та, в шинели не по размеру. Третий раз уже мимо бежит и всё лицо прячет. Чего это она?

— Может, стесняется кого, — предположил Петя, оживившись — тема ему явно понравилась больше, чем разговор о доме. — Может, тебя, стрелок. Приглянулся ты ей, а подойти боится.

— Ага, конечно, — Никита фыркнул, но всё же проводил фигуру взглядом. — Скажешь тоже.

— А чего, проверь. Или слабо?

— Мне слабо? — Никита выпрямился, будто задели за живое. — Вот сейчас гляну, кто там от меня прячется.

Он выбрался из окопа под смех Пети и, не особо торопясь, пошёл наперерез, туда, куда только что скрылась фигура в большой шинели. Догнал уже у угла крайней избы, тронул за плечо.

— Стой-ка. Чего бегаешь всё, прячешься…

Она обернулась — и Никита замер на месте, не договорив.

— Люда?!

Она стояла перед ним, кутаясь в воротник, с виноватым и одновременно упрямым выражением на лице.

— Здравствуй, Никит, — сказала она тихо.

— Ты… — он не находил слов сразу, только смотрел на неё, словно не веря глазам. — Ты чего тут делаешь?! Ты как сюда попала?!

— Санчастью нашей. Медсестрой.

— Медсестрой?! — голос у него сорвался, стал громче, чем он, наверное, хотел. — Ты школу когда закончила? В июне! Ты с ума сошла?! Тебе восемнадцать только!

— Восемнадцать, — она подняла подбородок, хотя губы у неё чуть дрожали. — Совершеннолетняя. Имею право.

— Право она имеет, — он схватился за голову, зашагал взад-вперёд перед ней. — Мать знает? Мать знает, что ты тут, на передовой, а не в тылу бинты крутишь?!

— Знает.

— И отпустила?!

— А что она могла сделать, Никит? — голос у Люды тоже дрогнул, зазвенел. — Связать меня и в подвале запереть? Я решение сама приняла, ещё в августе, как повестку тебе принесли. Мать плакала, отговаривала — да только я не передумала.

— Зачем?! — он почти кричал теперь, не заботясь, что кто-то может услышать. — Тут война, Людка! Тут убивают! Тебе жить надо, учиться дальше, замуж выйти когда-нибудь, а не по окопам с бинтами бегать!

— А тебе, значит, можно тут погибать, а мне дома сидеть и ждать похоронку?!

Она выкрикнула это так резко, что Никита осёкся, замолчал на мгновение.

— Я солдат, — сказал он тише. — Мне положено. А ты…

— А я твоя сестра! И раз тебя забрали, значит, и мне тут место, — она вытерла рукавом глаза, хотя старалась держаться прямо. — Ты думаешь, я приехала геройствовать? Я приехала, чтобы быть рядом. Чтобы если что случится — случится не где-то там, о чём мне через похоронку расскажут спустя месяц, а чтобы я сама была здесь и могла хоть что-то сделать. Хоть перевязать. Хоть руку подержать. Понимаешь ты это?

— Не понимаю, — он покачал головой, но уже не так яростно, как в начале. — Не понимаю, как это тебе легче.

— А мне и не должно быть легче, — она посмотрела на него в упор, и в глазах у неё было уже не упрямство, а что-то другое, взрослее. — Мне нужно, чтобы ты живой был. И мама. И раз я ничего не могу сделать там, дома, кроме как ждать и бояться, — я решила приехать сюда и хоть что-то мочь. Оберегать вас, а не только молиться за вас издалека.

Никита долго молчал, глядя на неё — на эту слишком большую шинель, на её упрямо поднятый подбородок, на дрожащие губы, которые она изо всех сил старалась не показывать.

— Дура ты, — сказал он наконец, но голос у него был уже совсем другой — не злой, а какой-то надломленный. — Дура моя…

— Дура, — согласилась она, и вдруг обняла его крепко, уткнувшись лицом в шинель, — и он обнял её в ответ, неловко, одной рукой, будто боялся, что если обнимет крепче, то расплачется сам.

— Только сиди тихо, поняла? — сказал он ей в макушку. — Не лезь под огонь без нужды. Слышишь меня?

— Слышу.

— И от меня подальше держись, если бой начнётся. Мне тебя видеть там не надо.

— Не обещаю, — сказала она, отстранившись, и в её голосе снова прорезалось прежнее упрямство. — Я тебя тоже обещать не заставляю не геройствовать почём зря. Так что и ты мне не заказывай.

Никита хотел было возразить, но не нашёл, что сказать, — только покачал головой, устало улыбнувшись, и на этом препирательство как-то само собой закончилось, оставив после себя не примирение, а просто усталое понимание, что оба правы и оба всё равно будут делать по-своему.

Глава 4

Глава IV.

Из всей деревни остались, считай, только двое — баба Дарья да дед Тихон, сосед её через дорогу. Остальных ещё в октябре вывезли подводами вглубь, к Волоколамску и дальше. Но эти двое уперлись, наотрез отказавшись бросать хозяйство.

— Куда я от коровы поеду, — говорила Дарья каждому, кто заводил об этом разговор, будто оправдываясь, хотя никто уже давно не спрашивал. — Она ж без меня пропадёт, Зорька моя. Да и куда ехать-то? Немец придёт — так придёт, а я тут родилась, тут и помру, дай бог, своей смертью, а не от его пули.

Изба у неё стояла крайней, ближе всех к позициям, и потому бойцы заглядывали к ней чаще прочих — то воды набрать, то просто погреться минуту-другую, пока не хватились.

В тот вечер, когда затишье выдалось особенно тихим — ни выстрела, ни гула за лесом, — Петя пришёл к Дарье колоть дрова. Вызвался сам, без приказа. Просто увидел, как старуха с трудом управляется с топором, отобрал у неё инструмент чуть не силой.

— Дай сюда, бабань, надорвёшься ещё!

— Да я всю жизнь колю, милок, ничего со мной не сделается.

— Всю жизнь коли, а сегодня отдохни. Тем более я плотник — мне это дело, что семечки щёлкать.

Он колол ловко, ровно. Полено за поленом. И Дарья, усевшись на завалинку, смотрела на него с особым удовольствием.

— Женат?

— Не успел покуда.

— А чего так? Парень видный, руки золотые.

— Дом сперва хотел поставить, — Петя усмехнулся, не прерывая работы. — Порядок такой у меня — сперва дом, потом невеста.