Моя вторая Сущность

Леди Изабелла снова потребовала вина, и я подошел к ней той самой бесшумной, скользящей походкой, которой вышколенные слуги передвигаются по бальным залам, и налил в её бокал ровно две трети, как того требовали правила, и поставил бутылку обратно на поднос с той небрежной грацией, которая дается только годами практики. Она взяла бокал, сделала глоток, и её губы снова растянулись в той самой улыбке, за которой прятался кинжал, той самой улыбке, которая была страшнее любого оскала, потому что в ней не было ни капли человеческого тепла.

— В этом доме, — сказала она кому-то из гостей, стоявшему рядом, и голос её звучал так, словно она говорила о чём-то само собой разумеющемся, о чём-то, что не требует ни обсуждения, ни оправдания, — порядок превыше всего. И те, кто нарушает порядок, должны знать, что их ждет.

Я молча отступил в тень колонны, растворившись в полумраке, и стал снова невидимкой, тенью, частью декора, каковой меня и должны были воспринимать все эти люди. Но внутри меня бушевала буря, и эта буря грозила в любой момент вырваться наружу, разорвать эту ливрею, эту маску, эту клетку, в которую я сам себя заключил.

Пахло гнилью. Сквозь ароматы духов, благовоний, жареного мяса и цветочных гирлянд я отчетливо чувствовал этот запах — запах разложения, запах морального и физического распада, запах смерти, которая незримо присутствовала в этом зале, в этом доме, в этом городе, в этом мире. И никакая позолота, никакое золото, никакие бриллианты и сапфиры не могли этого скрыть, не могли заглушить, не могли изгнать.

Однажды, — подумал я, глядя на её точеный профиль, на её безупречную кожу, на её холодные голубые глаза, в которых отражался свет свечей, но не было ни искры жизни, — однажды я заставлю тебя заплатить за это. За Томаса. За всех, кого ты погубила. За всех, кто умер по твоей прихоти. И монета, которую я возьму с тебя, будет не из золота, а из твоей крови.

Но вслух я сказал только:

— Ещё вина, госпожа?

И голос мой был ровен, спокоен, услужлив, как и подобает голосу хорошо вышколенного слуги.

Моя вторая сущность ухмыльнулась во тьме моего сознания — та сущность, которую я скрывал от всех, та сущность, которая была настоящим мной, та сущность, которая ждала своего часа годами и была готова ждать ещё столько, сколько потребуется. Ей не терпелось выйти наружу. Ей не терпелось сбросить эту ливрею, эту маску, эту рабскую покорность, за которой скрывался совсем другой человек. Ей не терпелось начать.