Рыжая бестия для герцога.

Алекса Арт

Рыжая бестия для герцога.

Глава 1

Зима в этом году явно решила устроить человечеству экзамен на выносливость — и, судя по всему, большинство сдавало его с треском. Даже фонари горели с такой ленцой, будто им платили за каждый ватт и они изо всех сил экономили на работодателе. Новый год отгремел, наелся оливье до икоты, выдохся салютами — и тихо уполз в мусорное ведро вместе с обрывками мишуры и огрызками мандаринов. Наступил январь: серый, липкий, такой, что сама мысль о работе вызывала у организма мгновенную аллергическую реакцию. Казалось, эволюция уже выработала у людей генетическую установку: в январе трудиться — это против природы.

Юля вернулась домой, скинула ботинки в прихожей — и тут же поняла: её тело сегодня явно участвует в каком-то тайном заговоре. Причём не на её стороне. Голова гудела, будто внутри поселилась трансформаторная будка, которая к тому же решила провести внеплановый концерт тяжёлого рока. Горло саднило так, словно она весь день орала на нерадивых водителей, а внутри медленно разрастался сухой, колючий жар — будто кто-то потихоньку подбрасывал дровишки в печку прямо у неё внутри. Градусник, прижатый к подмышке, через минуту бесстрастно выдал: 38,7.

— Прекрасно, — прохрипела Юля, и в этом слове смешались ирония, отчаяние и намёк на аплодисменты собственной невезучести. — Просто прекрасно. Как раз то, чего мне не хватало для полного счастья.

Она заварила чай. Подумала — и плеснула туда рома. Подумала ещё — и проглотила сразу три таблетки от температуры. Терпеть эту гадость она не собиралась: если уж болеть, то с комфортом и, по возможности, с хорошим настроением.

Забравшись под одеяло, Юля закуталась в плед, натянула капюшон домашней кофты до самых бровей и превратилась в маленького, колючего, лихорадочного ёжика, который очень хочет, чтобы его никто не трогал. Из-под одеяла торчали только кончик носа да градусник, который она проверяла каждые десять минут с упорством учёного, открывающего новый закон физики. 38,9. Горло теперь напоминало наждачную бумагу — шероховатое, раздражённое, будто кто-то решил провести эксперимент: «А что, если поскрести по горлу наждачкой? Интересно, будет больно?» Ответ был: да, очень.

Часы на стене показывали что-то около одиннадцати. В квартире было тихо — так тихо, что тишина казалась почти осязаемой, густой, как холодный кисель, который никто не хочет есть. И вот в этой липкой, потной полутьме, когда жар подталкивал сознание к краю, а вокруг не было ни души, накатило одиночество. Не внезапное, не новое — оно всегда сидело где-то на задворках, терпеливо ждало своего часа, как кот у закрытой двери: «Я не тороплюсь. Я просто сижу. Но когда ты откроешь — я войду». И сейчас, когда температура подбиралась к опасной черте, а в горле скреблись невидимые кошки, одиночество вылезло из тени, отряхнулось и спокойно уселось на край кровати, будто имело на это полное право.

«Хорошо бы, — подумала Юля, — чтобы кто-то был рядом. Просто рядом. Обнял. Сказал какую-нибудь самую обычную, даже глупую фразу. Погладил по голове и тихо произнёс: Всё будет нормально. Или хотя бы принёс ещё чая. С ромом. Или без. Главное — чтобы не одной».

Она зло усмехнулась собственным мыслям и обратилась к пустой комнате, будто та могла ей ответить:

— Мужиков в мире не осталось. А одного я уже… успешно демобилизовала.

И тут же, как по команде, в голову полезло прошлое. Бывший муж. Вот он вольготно сидит на диване, закинув ноги на журнальный столик, и ничего не делает. А она стирает, готовит, убирает — и даже не ждёт благодарности, просто надеется, что хотя бы чашку чая он сможет себе налить сам. Вот она плачет в ванной, стараясь не шуметь, чтобы он не услышал. А он в это время кому-то пишет: «Спокойной ночи, сладкая».

Он только брал. Всё время. Её время, силы, нервы, деньги, молодость. А взамен оставлял обиды, измены, контроль. «Ты никуда не пойдёшь», «Ты кому там улыбалась?», «Ты без меня никто». И самое страшное — она верила. Долго. Пока однажды…

Даже сейчас, лёжа с температурой, Юля помнила тот день до мельчайших деталей. Она стояла у зеркала, собиралась на работу. Он снова зашёл в комнату — с очередной претензией. Что-то не так помыто, не туда положено, не так сказано. Монотонный, нудный, бесконечный допрос с пристрастием, в котором каждое слово было маленьким гвоздём, вбиваемым в её уверенность.

И в какой-то момент внутри что-то щёлкнуло. Не громко. Тихо. Как выключатель, который просто переключает свет с «включено» на «выключено».

Она взяла сумку. Надела пальто. И вышла за дверь. Всё. Было страшно. Руки била мелкая дрожь, ноги подкашивались, мир казался неустойчивым, как палуба корабля в шторм. Но она шла. Просто шла вперёд, потому что оставаться стало физически невозможно. Пустая. Выдохшаяся. Страх ведь тоже требует сил, а сил не осталось совсем.

Сейчас, глядя в потолок с температурой под тридцать девять, Юля думала: «Ну и что я имею в сухом остатке? Свободу? Да. Квартиру? Да. Кошку? Кошка есть — спит в другой комнате, и ей абсолютно наплевать на мою температуру. Она, наверное, думает: Пусть болеет. Зато не будет меня гонять с дивана. А любви нет. И мужиков нормальных нет. Все козлы. Или придурки. Или козлы-придурки».

Она перевернулась на бок, свернулась калачиком, словно хотела спрятаться даже от самой себя.

— А так хотелось бы, — прошептала она в подушку, и голос прозвучал жалко и тихо. — Принца. На белом коне. Чтобы защитил. Чтобы просто был рядом. Чтобы можно было выдохнуть: «Дальше ты». Хотя бы на пару дней. А потом я сама. Честно.

Температура тем временем подползла к 39,1, а потом двинулась дальше, как упрямый турист, который решил покорить Эверест, даже если его никто не просил. Голова стала тяжёлой, как чугунный шар, мысли путались, рвались, сбивались в бессмысленные клубки, как нитки, которые кто-то нарочно перепутал. Юля снова сунула градусник под мышку.

— Сорок… и один, — прочитала она и на секунду не поверила. — Нет, не может быть. Это какая-то ошибка. Наверное, градусник сломался. Или я.

Моргнула. Цифры не исчезли. Не померещилось. 41,1.

— Ну здравствуй, — прошептала Юля, и смешок вышел хриплым, тут же перешедшим в сухой, надрывный кашель. — А говорили, девушки не горят. Оказывается, горят. Просто медленно.

Сердце стучало где-то далеко, будто не у неё самой, а у кого-то другого, кто случайно оказался в её груди. Сорок один — это уже не шутки. Это когда мозг перестаёт различать границы между «я болею» и «мне конец», когда реальность размывается, как акварельный рисунок под дождём.

Юля закрыла глаза. Вдох — тяжёлый, хриплый, будто через соломинку. Выдох — короткий, сухой, как треск ломающейся ветки.

— Может, ну его, — пробормотала она. — Может, и не надо никого. Сама справлюсь.

Но в этом «сама» было столько усталости, что слово повисло в воздухе, не долетев даже до стены.

Она засыпала. Глубже. Ещё глубже. Температура делала своё дело — уже не медленно, а стремительно вела её куда-то вниз, в чёрную и тёплую пустоту. Сознание трещало по швам, рассыпалось, как старая тряпка, теряло форму и смысл. Ровно в 23:47, когда в соседней квартире всё ещё играла музыка, а за окном начинал падать мелкий колючий снег, дыхание Юли остановилось. Совсем негероично. Без вспышек света, без хора ангелов и труб гласа. Просто устало сердце. Просто перегорела свеча. Сорок один и один — финал. Мир на секунду замер, будто сам не поверил в то, что произошло. А потом — ничего. Абсолютная тишина.

А потом — вспышки. Не резкие, не яркие. Словно кто-то в кромешной тьме щёлкает зажигалкой и тут же гасит пламя. Раз. Другой. Третий.

Глаза не слушались. Веки были тяжёлыми, свинцовыми, непослушными. Юля изо всех сил пыталась приподнять их — получилось лишь на миллиметр. Ещё. Ещё. Сквозь узкую щёлочку пробивалось мутное, тёплое пятно света. Горло всё ещё горело, будто она выпила кипяток и забыла закусить. И тут — удар. Резкий, по щеке.

— Ммм, — попыталась мычать Юля, но голос не слушался, как будто кто-то выкрутил громкость на минимум.

Ещё удар. По другой щеке. Кто-то хлестал её — не больно, но настойчиво, будто пытался выбить душу обратно или, наоборот, загнать её назад в тело.

— Давай же, — услышала она женский голос, чужой, взволнованный, требовательный. — Давай, Юлиана, не смей!

Юля снова дёрнула веками. На этот раз чуть шире. Свет резанул по глазам, заставил их слезиться. Перед ней мелькали размытые силуэты. Несколько фигур склонились так низко, что почти касались её лица волосами. Пощёчина. Снова.

— Да прекрати… — хрипло выдохнула Юля, чувствуя себя героиней абсурдного фильма, где её зачем-то пытаются разбудить методом «жёсткой мотивации».

И наконец открыла глаза.

Над ней склонились женщины. Три? Четыре? Юля не могла сосчитать — голова кружилась, картинка плыла, как старое телевидение с плохой антенной. Лица у них были странные, испуганные: глаза расширены, брови домиком, губы сжаты в тонкую нитку. Одна прижимала руки к груди, будто молилась. Другая замерла с занесённой для пощёчины ладонью — молодая, лет тридцати, с тёмными волосами, уложенными в замысловатую причёску.

— Остановись, — прошептал кто-то сбоку. — Она уже смотрит.

Тёмноволосая опустила руку. Наклонилась ближе. Вглядывалась в лицо Юли так, словно искала там ответы на все вопросы мира. А потом выдохнула, и в этом выдохе было столько облегчения, что оно почти ощущалось как физический поток воздуха.

— Слава богу, — сказала она, и голос её дрожал. — Слава всем богам. Юлиана, ты как нас всех напугала.

Юлиана? Юля нахмурилась. Или попыталась — бровь слушалась плохо, двигалась вяло, как будто была чужой.

— Что… — голос сел, превратился в хриплый шёпот. Пришлось начинать заново, с трудом проталкивая слова через пересохшее, горящее горло. — Что случилось?

Женщины переглянулись. Тёмноволосая взяла Юлю за руку — ладонь была тёплой, чуть влажной, настоящей.

— Ты кушала. Сидела за столом — и вдруг начала давиться. А потом упала. И мы не могли привести тебя в сознание. Почти четверть часа, Юлиана. Четверть часа!

В её голосе звучал настоящий ужас. Юля когда-то видела такое выражение лица у матери, когда та потеряла маленькую Юлю в супермаркете. Та же смесь паники и облегчения, будто мир только что вернулся на место.

Юля попыталась приподняться на локтях, но руки подкашивались, не держали. Пришлось просто повернуть голову и осмотреться. Она лежала на полу. На холодном, тёмном полу, укрытая… Боже, это что, бархат? Её укрыли расшитым покрывалом, а под голову кто-то вовремя подсунул подушку. Подняв взгляд выше, Юля увидела потолок. Лепнина. Старинная, тяжёлая, с завитушками, ангелочками и гирляндами из каменных цветов. С высоких окон свисали портьеры с кистями. Стены были обшиты тканью с вензелями.

А женщины… Все они были в странных платьях — пышных, длинных, с корсетами, кружевными воротниками и рукавами-фонариками. Ни джинсов, ни худи, ни привычных свитеров. Ничего из того, что Юля привыкла видеть каждый день.

Юля моргнула. Раз. Другой. Картинка не поменялась.

— Мне снится сон, — проговорила она вслух, хрипло и неуверенно. — Я на маскараде. Наверное, до сих пор температура. Сорок один и один кошмар. Или это какой-то очень дорогой, очень странный квест, и сейчас из-за угла выскочит ведущий и скажет: «Поздравляем, вы прошли первый уровень!»

Хотела рассмеяться, но вместо смеха вышел кашель. Женщины снова переглянулись. Тёмноволосая погладила её по плечу.

— Какой маскарад, милая? — голос был мягким, но взволнованным. — Ты дома. У себя дома. Ты упала, ударилась — но теперь всё будет хорошо.

Дома. Юля медленно, очень медленно повернула голову. Осмотрелась ещё раз. Большой зал. Лепнина на потолке. Тяжёлые портьеры. Странные платья на женщинах. Ни одного знакомого лица. Ни одного привычного предмета. Это не её дом. Ничего общего с маленькой квартирой, где на стене висел постер с котом в космосе.

Сердце колотилось всё быстрее, хотя, казалось бы, куда уж быстрее. В висках стучало, перед глазами всё плыло, как в кривом зеркале.

— Ой, — проговорила Юля слабым голосом. — Что-то мне нехорошо.

Голова шла кругом. Стены вращались, как карусель, унося её прочь от реальности. Женщины ахали, хватали её за плечи, пытались удержать, но Юля уже проваливалась в забытье. Тёплая, липкая темнота снова засасывала её, на этот раз — почти с облегчением.

«Хотя бы посплю нормально», — успела подумать она перед тем, как сознание окончательно погасло.

А женщины над ней заметались, снова хлопали по щекам, звали по имени — но Юля уже не слышала.

Глава 2

Юля почувствовала, как сознание медленно, но уверенно возвращается к ней — и первое, что она осознала: о чудо, температуры нет! Исчез тот дурацкий жар, когда одеяло то обжигает, будто его только что достали из печки, то вдруг становится ледяным, как кусок айсберга. Не было и ломоты в костях, и ощущения, что по ней проехался каток, а потом ещё и развернулся для второго захода.

Под спиной чувствовался мягкий матрас, а вокруг — целая гора подушек. Юля даже подумала сквозь полудрёму: «О, я всё-таки доползла до кровати. Молодец, Юля. И даже выспалась… Наверное, это и есть настоящая победа над болезнью — не умереть и ещё и выспаться».

Горло всё ещё саднило, но уже терпимо — как после простуды, когда ты уже идёшь на поправку и даже начинаешь мечтать о нормальной еде, а не о бульоне через трубочку.

Она потянулась, с удовольствием выгибаясь дугой, как кошка, которая наконец нашла идеальное место для сна. Потом свернулась в уютный клубок. Потом снова потянулась — просто потому что могла. «Вот это я понимаю — реабилитация», — мысленно хихикнула Юля.

И только на втором — или, может, третьем — потягивании соизволила открыть глаза.

— …Что.

Потолок был не её. Вообще ни разу. Высокий, с какойто замысловатой лепниной по краям, будто ктото решил украсить комнату архитектурными излишествами. Стены обтянуты тканью — дорогой, с узором, как в историческом сериале, где бюджет на костюмы явно больше, чем на спецэффекты.

Юля моргнула. Раз. Два. Три. Картинка не поменялась.

— Серьёзно? — прошептала она хрипло, будто сама себе не верила.

Повернула голову к окну. Но окна не было видно — оно было закрыто чемто тяжёлым и плотным. Портьеры? Шторы? Драпировки? В общем, такие тряпки, которые, казалось, весили как хороший зимний пуховик.

Она села на кровати. Комната была в полумраке: свет просачивался только по краям штор тонкими полосками, как лучи надежды в безысходной ситуации. Юля автоматически шарила глазами по стенам в поисках выключателя. Выключателя не было.

— Блин, — проговорила она, обращаясь к тишине, которая, разумеется, не собиралась ей отвечать. — Где кнопка? Ну, знаешь, такая круглая штука, щёлкаешь — и свет включается. Элементарно, Ватсон!

Тишина, как и ожидалось, промолчала. Юля вздохнула, откинула одеяло — тоже тяжёлое, тёплое, явно не из «Икеи», а из какойто другой вселенной, где мебель делают с намёком на вечность. Опустила ноги на пол.

Пол оказался каменным. И очень холодным. Настолько, что Юля дёрнула ногой, как будто наступила на кусок льда.

— Ай! — воскликнула она. — Зараза…

Под ногами был не ковёр, а чтото поменьше. «Шкура?» — мелькнула паническая мысль. Глаза потихоньку привыкали к темноте. «А, нет, коврик. Маленький, пушистый. Ладно, уже неплохо».

Рядом стояли две пары туфель. Странных, с пряжками. Материал был похож на бархат. Юля, недолго думая, засунула ноги в первую попавшуюся пару. Жмут немного, но сойдёт. «Главное — чтобы не свалились по дороге к разгадке этой тайны», — подумала она.

— Ладно, — скомандовала она себе строгим голосом, каким обычно разговаривают с непослушными электроприборами. — Разберёмся.

Подошла к окну. Шторы оказались тяжеленными, будто их накачали свинцом. Дёрнула — не поддаются. Дёрнула сильнее — сдвинулись на пару сантиметров.

— Да что ж ты… — прорычала Юля и потянула что есть сил.

Шторы разъехались со звуком, похожим на вздох обиженного дракона, который не хочет выпускать наружу дневной свет. В комнату ворвался яркий свет, и Юля прищурилась, заморгала, привыкая. Потом посмотрела в окно. И замерла, как вкопанная.

Это был не её город. И вообще не тот мир, к которому она привыкла. Перед ней была не улица, а широкая мостовая. По ней ходили люди. Женщины в пышных платьях — прямо как в фильмах про королей: юбки огромные, талии осиные, причёски высокие, будто ктото ставил рекорды по укладке волос. У некоторых над головой были зонтики — но не дождевые, а кружевные, от солнца.

Мужчины рядом — в красивых камзолах. Камзолы, кружевные манжеты, сапоги. Ни джинсов, ни кед, ни даже намёка на спортивный стиль. Но самое смешное — шляпы.

Юля пригляделась. Это были шляпы с перьями. Одно перо, два, целый куст перьев, будто ктото устроил конкурс «Чья шляпа круче».

— Это что, — прошептала Юля, чувствуя, как реальность потихоньку даёт трещину, — «Три мушкетёра»? Сейчас Боярский выйдет и запоёт: «Пора-пора-порадуемся…»?

И правда: картинка была похожа на кадр из старого фильма. Проехала карета — настоящая, на лошадях, с кучером. Колёса гремели по булыжнику, и этот звук эхом отдавался гдето в голове Юли, словно подчёркивая: «Ты не дома, девочка. Совсем не дома».

Юля стояла у окна с открытым ртом. Первая логичная мысль, которая пришла ей в голову: съёмочная площадка. Сейчас ктонибудь крикнет «Мотор!» или «Стоп, снято!». Выбежит режиссёр в наушниках, попросит её уйти из кадра, потому что она портит композицию.

Она ждала секунду. Другую. Никто не кричал. Люди ходили, кареты ездили. Мир жил своей жизнью, совершенно не обращая внимания на её замешательство.

Медленно, словно боясь спугнуть реальность, Юля повернулась обратно в комнату. Теперь, когда шторы были раздвинуты, солнечный свет заливал всё помещение, и она наконец увидела, где оказалась. Кровать была огромной, с балдахином. Такие Юля видела только в музеях или по телевизору в очень дорогих отелях для наследников престола.

Стены были обтянуты тканью. Красной. Шторы — тёмнокрасные, тяжёлые, как кровь, если бы кровь была бархатной. Юля смотрела на это красное великолепие и думала: «Господи. Такое чувство, что здесь жил маньяк. Или психопат. Или… ну, просто очень страстный любитель красного цвета, короче».

Становилось неуютно. Она вернулась к кровати, залезла обратно под одеяло, натянула его до подбородка. Подушек было столько, что она в них буквально тонула.

И тут напротив себя она заметила зеркало. Огромное, в деревянной раме, чуть ли не в полстены. Юля посмотрела в него и увидела девушку с длинными рыжими волосами — до плеч и даже ниже. Она смотрела в глаза девушке из зеркала. Лицо вроде похоже на её, но не точно. Моложе. И волосы другие. И ресницы длиннее, будто ктото специально пририсовал их для красоты.

Юля моргнула. Девушка в зеркале моргнула в ответ.

— …Это что за хрень? — прошептала Юля, чувствуя, как по спине пробегает холодок, который уже не списать на каменный пол.

Медленно поднесла руку к лицу. Пальцы коснулись щеки. Кожа была гладкая. Чужая. В зеркале девушка с длинными рыжими волосами делала то же самое. Юля смотрела и не могла поверить: на неё смотрела не она. Или не совсем она.

В дверь постучали. От неожиданности Юля подпрыгнула и чуть не свалилась с подушек, вовремя ухватившись за балдахин. Сердце кудато ускакало, будто решило сбежать без неё.

Дверь открылась. В комнату зашла та самая тёмноволосая женщина, которую Юля уже видела тогда — в гостиной, когда теряла сознание. Или это был обморок? Или вообще какойто сбой матрицы?

Женщина улыбнулась и подошла к кровати, разведя руки в стороны, вся такая радостная, будто Юля только что выиграла какойто важный конкурс.

— Ну наконецто! Слава богу, с тобой всё в порядке. Мы тебя вчера еле дотащили до кровати. Ты потеряла сознание внизу, в гостиной.

Юля хлопала глазами, ничего не понимая. А женщина не замолкала:

— Неужели ты была настолько голодна, что даже не жевала? Как ты могла так подавиться? Ты всех нас напугала, Юлиана!

Она ходила по комнате уверенно, как будто здесь всё принадлежало ей. Достала из шкафа полотенца, потом красивый таз — белый с синими цветочками, эмалированный. Налила воду из кувшина.

Юля сидела на кровати, натянув одеяло до самого носа, и смотрела на эту суету, чувствуя себя героиней абсурдного спектакля, где ей забыли дать сценарий.

«Она говорит со мной. Она знает меня. Ну, знает эту… Юлиану. Ту, чьё тело… чьи волосы… ёлкипалки».

Женщина вдруг остановилась. Обернулась. Села рядом, взяв Юлю за руку, аккуратно, как хрупкую вещь, поднесла её к губам и поцеловала.

Затем посмотрела Юле прямо в глаза.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? Тебе легче сегодня?

У неё были тёплые ладони. И взгляд такой… любящий. Как у мамы, которой Юля давно лишилась.

Юля смотрела на неё и понимала: эта женщина не знает, что внутри Юлианы теперь совсем другой человек. Рыжая фурия, отвыкшая от такой нежности.

«Держись, Юля. Не спали себя в первой же сцене», — мысленно скомандовала она себе.

Она выдавила милую улыбку. Ту самую — «я хорошая девочка, честное слово».

— Всё нормально, — сказала Юля спокойно, хотя горло всё ещё хрипело. — Мне уже лучше.

Женщина выдохнула с облегчением и сжала её руку.

— Слава тебе господи.

Юля улыбнулась. А внутри крутилась одна мысль: «Господи, как же я буду тут врать… И главное — сколько это продлится?»

Женщина, не вставая, потянулась кудато за спину Юли — мимо плеча, мимо подушек.

Юля проследила за её движением. Повернула голову — насколько хватило сил — и увидела: чуть дальше подушек висел толстый шнур с большой кисточкой. На конце — колокольчик.

«Вот это сервис», — пронеслось в её голове. — «Даже звонить не надо. Просто дёрни за верёвочку — и весь дворец прибежит».

Женщина дёрнула за кисточку. Гдето в глубине комнаты тихо звякнул колокольчик. Через мгновение дверь открылась, и в комнату вошла девушка в простом платье, белом переднике, волосы убраны под чепец. Горничная — Юля почти уверена. Девушка сделала реверанс: ножку подогнула, голову склонила.

«О господи. Реверансы. Натуральные реверансы», — пронеслось у Юли в голове.

Женщина повернулась к горничной, и её голос стал твёрже, повелительнее:

— Приготовишь для госпожи Юлианы гогольмоголь, сладкий чай и свежих булочек. Принесёшь сюда, в спальню. Юлиана пока останется в своей комнате — будет приходить в себя, поправляться.

Горничная кивнула.

— И ещё, — женщина подняла указательный палец, как будто собиралась произнести чтото очень важное. — Пошли за доктором Бертом. Скажешь, чтобы пришёл, как можно скорее.

Горничная снова кивнула. Ещё один реверанс. И вышла, тихо прикрыв дверь.

Женщина снова повернулась к Юле. Улыбнулась тепло, поматерински. Наклонилась, поцеловала в щёку. Губы были мягкие, пахло цветами. Затем она встала, поправляя юбку.

— Давай, дорогая, приходи в себя потихоньку. Как только понадобится моя помощь — позови, я приду. Помогу одеться, если нужно. А если меня не будет рядом — вызовешь Марси.

Ещё раз посмотрев на Юлю с улыбкой, она вышла.

Юля осталась одна. Она сидела на огромной кровати под балдахином, в красной комнате, похожей на логово маньяка, с длинными рыжими волосами, которые ей не принадлежали.

— Марси, значит, — пробормотала она, будто пробуя слово на вкус. — И гогольмоголь. Я в каком веке, блин?

Она посмотрела на дверь, которая только что закрылась.

«И кто эта женщина? Мать? Сестра? Свекровь? Чёрт… Надо будет аккуратно выяснить. Не спалиться».

Откинувшись на подушки, она посмотрела на потолок с лепниной.

— Приоритет номер раз, — шепнула Юля, будто заключая договор с самой собой. — Не сойти с ума. Приоритет номер два — понять, где я. Приоритет номер три… Господи, я хочу кофе. Нормальный кофе. И чтобы без перьев на шляпах.

Глава 3

Внезапно — откуда-то из глубины комнаты, то ли из угла, то ли из-за кресла, то ли прямо из воздуха — раздался голос:

— Ну и долго ты будешь лежать?

Юля подскочила на кровати так резко, что подушки взлетели, как при взрыве в рекламе стирального порошка. Сердце застучало где-то в горле, перекрывая все прочие звуки, даже воображаемый саундтрек к её личной драме. Осмотревшись, она никого не увидела — пусто. Шторы не дёргались, тени не шевелились, даже паук в углу делал вид, что он тут ни при чём.

— Кто здесь? — пропищала Юля, и собственный голос показался ей подозрительно тонким, будто она внезапно перешла на октаву выше.

Молчание. Тягучее, многозначительное, такое, какое бывает, когда кто-то очень хочет, чтобы ты сама догадалась.