Запретная. У края пропасти

Мне, конечно, деталей никто не рассказывал. Но шепотки на кухне, переглядывания гостей – я всё видела.

Репутация той несчастной женщины тогда сгорела.

И я чувствую, как горю сама. Внизу живота ёкает что-то тёплое, влажное и такое запретное, что хочется вырвать эту мысль с корнем.

Задерживаю дыхание. Сердце колотится, как барабан на народном празднике, зовущий к пляске, к безумию.

– Какая гладкая кожа, – шепчет он, и его палец медленно ползёт вверх, к основанию горла, к тому месту, где обычно давит жемчужное ожерелье. — И какая… холодная. Будто тебя закопали заживо в этом дворце. Интересно, что нужно, чтобы растопить этот лёд?

Он играет со мной! Играет, как играл с той женой бая. Но зная это… почему я не отталкиваю его? Почему каждая клетка ждёт, куда двинется его палец дальше?

И в этом взгляде – та самая свобода, о которой я только мечтаю, крадучись по ночам к окну. Мечтаю и тут же гоню прочь, потому что помню…

Помню, как год назад, собрав в узелок мамины серьги и паспорт, попыталась улизнуть на рассвете, как последняя рабыня.

Алишер ждал у ворот. Не кричал. Просто взял за волосы, прижал лицом к холодному камню стены и прошипел на ухо: “Попробуй ещё раз, гяурская душа. И я не тебя накажу. Я раздавлю твоего отца, как клопа на ковре. Мать твою убьет позор. Ты — мой намыс, моя честь. И честь моя будет чиста, даже если для этого мне придётся сделать тебя безгласной и безногой, как ту бабочку под стеклом в гостиной…”

С тех пор я мечтаю только украдкой…

Тамерлан тяжело дышит рядом, опуская взгляд на мои губы. В его глазах – ни грамма родственного. Только голое, честное желание.

В этот момент доносится громкий голос свекрови.

Глава 4.

Она зовёт не меня. Отчитывает служанку за пылинку на портрете свекра.

– Ты что, в хлеву выросла? Глаза даны, чтобы видеть! Руки, чтобы слушаться!… – орет хозяйка. Ее крик долетает даже сюда, в зимний сад.

Тамерлан мгновенно отстраняется. На лице вновь появляется привычная маска лёгкого, вселенского презрения. Но в глазах, мелькнувших в мою сторону, я успеваю поймать тень чего-то другого. Досады? Или… предвкушения продолжения охоты? Он ведь только начал свою игру.

– Кажется, там начинается судный день, – говорит он ровным, насмешливым тоном. – Беги, невестка. Пока и тебе не перепало. В этом доме, знаешь, всегда ищут, кого бы наказать за чужие грехи.

Он отворачивается, делая вид, что с предельным вниманием изучает причудливый узор на лепестке орхидеи.

Я, с трясущимися коленями, огнём в щеках и странной, сладкой тяжестью внизу живота, проскальзываю мимо него, стараясь не бежать. Бегство – признак вины. А я… я уже чувствую себя виноватой. Виноватой в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, в каждой искре, что он высек в моей душе.

Выхожу в коридор и почти сталкиваюсь с ханум-эне. Она стоит, поджав тонкие губы, а горничная заплаканная, шмыгает носом у неё за спиной, стараясь стать невидимой.

– Сафира-джан! – Свекровь шипит, как раскалённое масло, и это ее ласковое "джан" звучит страшнее любой ругани. – Где это ты пропадаешь, как шайтан в месяце Рамадан? Словно тень какая, крадёшься. Не забыла, завтра у нас большой той, на который съедется вся знать, в честь приезда нашего джан-Тамира?

– Нет, ханум-эне, не забыла, простите, – отвечаю, опуская глаза так низко, что вижу только кончики её дорогих туфель.

Мои глаза, наверное, всё ещё горят тем грешным огнем, что зажёг во мне её младший сын. Лишь бы она ничего не заподозрила!

– Надеюсь, завтра ты не будешь с таким потерянным овечьим видом пугать почётных гостей, — продолжает свекровь, и её взгляд, острый и холодный, сканирует меня с ног до головы, выискивая изъяны, пятна, следы непослушания. – Ты – лицо нашей семьи. Наш намыс. Ты должна сиять, как отполированное серебро в лучах солнца. А не трястись, как осиновый лист на ветру. Исправься. И чтобы завтра ни одной оплошности. Или ты хочешь, чтобы все шептались, что Алишер взял в жёны недотёпу?

Она сыплет поручениями, как градом из пулемета: лично проверить, чтобы каждый пыльник на столовом серебре лежал под нужным углом, свериться со списком гостей и выучить имена-отчества всех жен и дочерей, отобрать фрукты так, чтобы ни единого пятнышка, проконтролировать, чтобы пахлава вышла слоёной, как перины невесты, а не как подошва пастуха…

Каждый ее взгляд – напоминание, что я здесь не хозяйка, а прислуга с положением, временно допущенная в святилище. Она злится, что мир вертится не с той скоростью, и я – первая, на ком это сказывается.

Заставляю себя дышать ровнее, вжимаясь в привычную роль. Работа – это хорошо. Много работы – это спасение. Мой щит.

Больше Тамерлана я не вижу. Замечаю лишь, как его чёрный Гелендваген с рёвом вырывается из ворот после обеда, будто спеша навстречу какому-то безотлагательному, весёлому свиданию.

И слава Аллаху. Пусть уезжает. Пусть исчезнет вместе с этим странным трепетом под кожей. Он – шайтан, насылающий смуту. Я должна быть сильнее.

Вечером приезжает Алишер. От него пахнет выдержанным коньяком, дорогими сигарами и…чужими духами. Женскими, сладкими, дешёво-крикливыми. Он что, приехал от другой женщины?! Пока я тут в роли служанки, развлекается в свое удовольствие?!

Меня скручивает от омерзения. Но вместе с омерзением приходит и странное облегчение. Значит, я не одна нарушаю правила. Значит, его “собственность” тоже имеет изъяны, о которых он молчит.

– Были с братом. Он умеет выбирать заведения, – бросает Алишер, снимая пальто и даже не глядя на меня, протягивая его, как само собой разумеющееся. – Обсудили дела. У него хоть и ветер в голове, но связи нужные имеются.

Муж проходит в столовую, где я, вопреки усталости и боли в спине, накрыла для него ужин при свечах. Глупый, дурацкий романтичный порыв. Подумала, что может мы ещё можем что-то наладить… хоть что-то... Не хочу доходить до греха...

Алишер садится во главе стола, разворачивает тяжёлую льняную салфетку.

– Сафира, – говорит он вдруг, и его взгляд наконец-то останавливается на мне.

Но в нём нет тепла, нет того, что я видела в глазах своего отца, когда он смотрел на маму. Есть лишь холодный, деловой расчёт.

– Нам нужно поговорить о детях. Наследниках. Продолжателях рода и дела…

– Алишер, но ведь ещё два года только прошло… Когда будет воля Аллаха…

– Сафира, не смеши меня, - грубо перебивает. - Два года – достаточный срок. Женщины в наших краях, в нашем кругу, к этому времени по третьему ребёнку няньчат, а ты…не стараешься даже.

Меня будто обдают ледяной водой, а потом бьют обухом по голове. Вот оно. Теперь и в этом я виновата. В том, что не получается забеременеть. Хочется взвыть от обиды.

Это все так чуждо…У матери с отцом было иначе. Папа, профессор с тихим голосом и добрыми глазами, никогда не ставил маме условий. Он приносил ей по утрам кофе в постель, целовал в макушку, когда она готовила ужин. Они разговаривали. Смеялись. Он был излишне мягким, доверчивым человеком… Вот и поплатился за свою наивность. Его обманули, подставили, навесили долги, сравнявшие его с землёй. Но хоть любовь у них была настоящая. А здесь…

– Алишер, я… мы можем… попробовать… быть ближе, – осторожно, срывающимся голосом говорю я, чувствуя, как горит лицо.

– Ближе? – Он хмыкает, отрезая себе кусок сочного мяса, даже не попробовав приготовленного мной соуса. – Мы и так близки, как должны быть муж и жена. Что ты ещё придумала? Романы эти глупые читаешь? Твоя задача – родить. Джигитов. Крепких, здоровых, с нашей кровью. Чтобы продолжили моё дело, укрепили наш род. Всё остальное – блажь. Тебе что, мало того, что ты живёшь в этом доме? Ходишь в шёлках? Чего ещё надо?

Он говорит грубо, будто отчитывает нерадивого подчинённого, будто я не жена, а неудачная инвестиция.

Аллах, как же я устала…Ни единого ласкового слова за два года. Ни одного взгляда, который говорил бы, что он видит перед собой живую женщину с её страхами и желаниями. Вместо этого полное, леденящее душу неуважение. Я для него – вещь. Дорогая, но вышедшая с небольшим браком.

Он доедает в полной тишине, выпивает стакан ледяной родниковой воды и, бросив на стол салфетку, не сказав больше ни слова, уходит в кабинет “поработать”.

Позже, когда я уже в постели, измученная и опустошённая, он приходит, тяжело падая рядом. От него по-прежнему пахнет чужими духами.

Поворачивается ко мне спиной, широкой, неприступной стеной, и через минуту его дыхание срывается в храп.

А я лежу с открытыми глазами, глядя в потолок, где играют блики от уличного фонаря. Дети... Наследники... Джигиты... Слова, тяжёлые, как камни, крутятся в голове, смешиваясь с живым, жгучим воспоминанием о прикосновении в зимнем саду. О том, как на меня смотрели именно как на женщину. С желанием. С интересом. Впервые за два года. И этот взгляд исходил от человека, которого в этом доме считают исчадием ада.

Муж храпит ещё громче. А я ворочаюсь на шелковой простыне, никак не могу уснуть.

И вот, вопреки воле, память возвращает меня в другое время, в другую комнату – маленькую, уютную, пропахшую старыми книгами и яблочным пирогом.

Когда я не могла уснуть, мама-джан садилась на край кровати, её тёплая рука ложилась мне на голову, и она тихим голосом начинала: "Жил-был в одном ауле джигит по имени Аслан…".

А иногда, если мама уставала, приходил отец. Снимал очки, усаживался в кресло, и его мягкий баритон наполнял комнату сказаниями о мудрых старцах или старинными кавказскими легендами. От их голосов, от самой атмосферы доброты и защищённости меня постепенно клонило в сон, сладкий и безмятежный.

А потом, когда я подросла, уже стыдилась детских сказок. Ночью, когда в доме воцарялась тишина, я тихонько, боясь скрипа половиц, пробиралась к стеллажу. Включала бра – старый, с зелёным абажуром. Свет падал узким лучом, создавая волшебный круг. Я доставала с полки не учебник, а потрёпанный томик, купленный на сэкономленные от завтраков деньги.

Любовные романы. Те самые, где страсть бушевала, как горная река весной, где взгляды жгли, а клятвы давались навеки. Я зачитывалась ими до рассвета, пряча под подушку, и засыпала с мечтой о своей большой, всепоглощающей любви. О джигите, который увидит в мне не просто девушку, а родственную душу, которую будет боготворить и защищать.

Но здесь, в этом доме-крепости, мои романы – запретный плод.

"Дешёвое чтиво для служанок" – бросил Алишер, случайно обнаружив однажды спрятанную книжку. Он вырвал её из моих рук и швырнул в камин без тени сомнения.

Но сейчас… Я не могу уснуть, мысли путаются, тело ноет от усталости и невысказанного напряжения.

И вдруг эта дерзкая, почти бунтарская мысль: а почему бы и нет? Библиотека! Старинная, огромная, принадлежавшая его деду. Там, среди фолиантов по истории и экономике, на самой верхней полке, я однажды мельком видела том в потертом кожаном переплете. Стихи.

Это решение созревает во мне, как спелый гранат, готовый лопнуть. Оно даёт силу.

Тихо, чтобы не разбудить спящего каменным сном хозяина этого дома, сползаю с огромной кровати, накидываю на ночную сорочку лёгкий шелковый халат и босыми, замерзшими ногами пробираюсь по спящему дому, к массивной дубовой двери, ведущей в библиотеку.

Дверь со скрипом поддаётся. Воздух внутри пахнет пылью, старой бумагой и… тайнами. Лунный свет, пробиваясь сквозь высокое стрельчатое окно, серебрит ряды корешков.

Включаю слабый свет лампы. Подхожу к стеллажу, тянусь к той самой верхней полке. Кончики пальцев скользят по потертой коже переплёта. Вот он. Я снимаю книгу. Она тяжёлая, настоящая. Сажусь в глубокое кожаное кресло у окна. Открываю страницу наугад.

И даже строчки не успеваю прочитать…

Глава 5.

Слышу скрип тяжёлой дубовой двери. И шаги.

Даже не поворачиваю голову. Пальцы на старинном кожаном переплёте замирают.

Я уже знаю. Знаю по сжавшемуся животу, по мурашкам, пробежавшим по спине. По той бешеной, невидимой энергии, что ворвалась в комнату и наполнила её, как грозовой фронт перед ливнем. Это не хозяин дома. А его брат…

– Не спится, невестка? – голос с хрипотцой звучит прямо у меня за спиной.

Я не отвечаю. Дышу, стараясь, чтобы спина оставалась прямой, а плечи не выдали этой внутренней дрожи.

Слышу, как он обходит кресло, как его высокая, мощная тень накрывает меня, заслоняя лунный свет и мягкий свет настольной лампы.

Он останавливается прямо передо мной, и внезапно я оказываюсь в его личной темноте. В полумраке его лицо – загадочная маска из резких скул и твёрдого подбородка. Но глаза… Его глаза – две тёмные, бездонные пещеры, в которых пляшут отблески далёкого пламени. Они не просто смотрят. Они поглощают. Пожирают…

– Или мысли твои, словно горные орлы, кружат и не дают приземлиться? – продолжает он, и в его голосе нет привычной насмешки. Есть густой, бархатный интерес, опасный и манящий, как пропасть.

Невольно вздрагиваю и поднимаю на него глаза. И понимаю – он всё видит. Видит мою ночную тоску. Читает меня, как самую простую из книг, что лежат на этих полках.

Стыд и нечто похожее на ярость поднимаются комом в горле.

– Это не ваше дело, деверь, – выдыхаю я, но в голосе нет ни силы, ни убеждённости, только сдавленный шёпот.

– Всё, что дышит здесь теперь и мое дело, — мягко, почти ласково парирует он, и в этой мягкости – стальная уверенность волка, знающего, что добыча уже в ловушке.

И вдруг он опускается. Не садится рядом. Опускается на корточки прямо передо мной. Мы оказываемся на одном уровне.

Его лицо теперь так близко, что я различаю каждый волосок небритой щеки, тонкий шрам над бровью, тёмные зрачки, в которых, кажется, отражаюсь я – испуганная, с растрёпанными волосами, в ночном одеянии.

Эта близость оглушает, лишает дара речи.

– Мой брат, — начинает Тамерлан тихо, и его взгляд, горячий и тяжёлый, приковывает меня к месту, – не достоин даже пыли с твоих туфель. Не то что дышать одним воздухом, пить воду из одного родника…

Его взгляд, будто раскалённое железо, скользит с моих губ вниз, медленно, неспешно, пожирая каждый сантиметр. По шее, где бьётся дикая пульсация, к вырезу моего простого шёлкового халата. Он смотрит так, словно этот тончайший шёлк — прозрачная пелена, и он уже видит всё, что скрыто под ней. Видит и жаждет.

Сердце заходится бешеной, неистовой дрожью, бьётся о рёбра, как птица в тесной клетке. Пытаюсь отвести взгляд, уставиться в книгу на коленях, но не могу. Его глаза держат, гипнотизируют.

– Он… он ваш брат, – слабо, как заученную молитву, произношу я, но слова звучат фальшиво, пусто, даже для моих собственных ушей. – И мой муж…

– Муж? – Тамир усмехается одним уголком чувственного рта, и в этой усмешке — вся презрительная мудрость мира. – Хозяин, скажи. Надсмотрщик. Он купил тебя, как покупают картину. Чтобы повесить на стену и хвастаться перед гостями. Но он даже не догадывается, что за мазками краски скрывается… живой вулкан.

– Вы не имеете права… – начинаю я снова, но голос предательски срывается на полуслове, превращаясь в шёпот.

– На что? На желание? – Он наклоняется, его губы почти касаются моего уха. Дыхание обжигает кожу. – Это право дано мне природой, Сафира. А твоё право – оттолкнуть меня. Так оттолкни. Кричи. Позови своего мужа, от которого пахнет дешёвой шлюхой…

Значит, всё-таки мне не показалось. Алишер действительно, был с другой женщиной… Почему меня это не задевает?...

Тамерлан подносит руку ко мне. Сижу, не шевелясь, парализованная страхом и тем странным, тёплым оцепенением, что разливается по низу живота.

Его пальцы касаются ворота моего халата. Кончиками. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение, от которого по коже взрывается шквал мурашек.

– Я покажу тебе разницу, Сафира, – хрипит, — между тем, как смотрят на вещь… и как смотрят на женщину...

Его пальцы плавно раздвигают полы халата. Шёлк, холодный и скользкий, соскальзывает с моих плеч, обнажая тонкую бретельку ночной сорочки и дугу ключицы под ней.

Воздух в библиотеке прохладен, и я чувствую, как под тончайшей тканью моя грудь отзывается на этот взгляд, на эту прохладу, на этот стыд. Сосочки твердеют, выступая под тканью, предательски обрисовывая свои контуры. От возбуждения.

Он видит это. Его взгляд прилипает к этим двум маленьким, твёрдым точкам. Дыхание его на мгновение замирает.

– Видишь? – выдыхает он, почти беззвучно. – Твоё тело… оно умнее тебя.

Потом он касается ткани, прикрывающей грудь. Кончиком пальца проводит по выпуклому контуру через шёлк.

Круг. Медленный, гипнотический круг. От этого прикосновения, отделённого тончайшим барьером, внутри меня всё сжимается, а потом расплывается в тёплой, стыдной волне. Между ног становится мокро, предательски влажно. Сглатываю, чувствуя, как горло пересыхает.

– Тамерлан… – Вырывается стон.

— Тсс, Джаным, — он прикладывает тот же палец к моим губам, заставляя замолчать. — Ни слова. Просто почувствуй. Отдайся тому, что твоё тело уже выбрало.

Его рука опускается снова. На этот раз он не играет. Зачерпывает мою грудь целиком. Вся его широкая, тёплая ладонь ложится на неё через тонкую ткань, обжигая кожу своим весом, своей силой. Он не сжимает, просто держит. Наполняет её своим теплом, своей властью.

А потом… Аллах мой… Его большой палец начинает движение. Медленное, невыносимо нежное. Он водит им в разные стороны прямо по чувствительному, возбуждённому соску. Вправо-влево. Снова и снова.

Мир перестаёт существовать. Есть только это. Это прикосновение.

И его тёмные, горящие одержимостью глаза, в которых я тону.

И оглушительный, яростный стук крови в висках, в груди, там, внизу. Вся моя жизнь, все правила, весь выученный страх — всё это тает, как воск перед пламенем.

Остаётся только эта точка — эпицентр безумия под его большим пальцем. И от неё по всему моему телу расходятся круги дикого, запретного, всепоглощающего удовольствия.

Зажмуриваюсь, и из самой глубины груди вырывается тихий, сдавленный, постыдный стон...

Глава 6.

И в тот же миг, будто ошпаренная этим звуком, вся моя воля собирается в один отчаянный спазм.

Резко вскакиваю с кресла, с силой отбрасывая его руку. Книга с грохотом падает на пол.

Не оглядываясь, не думая, лишь чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы стыда и ярости на саму себя, я выбегаю из библиотеки.

Убегаю от его тихого смеха, который, кажется, звучит за моей спиной.

Убегаю от правды, которую он заставил меня почувствовать каждой клеткой моего предательского тела.

__________

Утром Залина-ханум уже раздает поручения. Входит в столовую, где я проверяю расстановку приборов, и её тень падает на белоснежную скатерть раньше, чем она открывает рот.

– Сафира-джан, – произносит она с той приторной сладостью. – Дай-ка, я посмотрю на тебя.

Я поворачиваюсь, опуская глаза. Она обходит меня кругом, цокая языком. Я чувствую себя кобылицей на базаре – проверяют зубы, гриву, стать. Хороша ли? Не хромает? Не брыкается?

– Вай, – вздыхает она, поправляя ворот моего платья. – Цвет лица бледный. Не спала опять? Мешки под глазами, как у осенней волчицы. Что скажут гости? “У Алишера жена, как поганка лесная”?

Я молчу. Впиваюсь ногтями в ладонь под длинным рукавом.

– Приведи себя в порядок, немедленно! Соберись. Надень достойное платье. Чтобы ни одна сволочь не посмела пальцем ткнуть в мою невестку. Иди. И улыбайся. Ты – моё лицо сегодня. Не опозорь.

– Поняла, ханум-эне, – шепчу тихо.

Через час дом наполняется гулом.

Гости съезжаются на огромных машинах с тонированными стеклами. Женщины – в шелку и парче, с бриллиантами на шеях и запястьях, с пальцами, унизанными золотом так густо, что они не могут полностью согнуть их. Мужчины – в дорогих костюмах, с важными животами и цепкими взглядами хозяев жизни.

Залина-ханум встречает их у входа. Каждой гостье – комплимент, каждому гостю – уважительный поклон. Она улыбается так широко и искренне, что я на мгновение забываю, как её губы кривились от отвращения ко мне всего час назад.

– А, Марьям-джан! – восклицает она, обнимая полную женщину в изумрудном парчовом платье. – Какая ты сегодня, Аллах тебя храни, помолодела лет на десять! А это моя невестка, Сафира. Да, да, та самая. Красавица, правда? И умница, и хозяйка отменная. Всё сама! Вчера до полуночи пахлаву крутила — пальчики устали, бедняжка. Ах, молодость, молодость…

Лицемерие чистой воды. Всю пахлаву служанки готовили…

Стою рядом и дежурно улыбаюсь. Уголки губ уже начинает сводить судорогой.

– И послушная какая! – продолжает свекровь, поправляя складку на моём рукаве так, будто я её любимая дочка. – Я говорю: “Сафира, сделай так”, — она делает. “Сафира, сяк”, — и сяк делает! Не то, что нынешние невестки — беда с ними! Ни стыда, ни совести, ни уважения к старшим! А моя — золото, алмаз, хрусталь, не девушка…

Я опускаю глаза. Аж стыдно становится от ее вранья.

Сегодня на мне не синее платье, а красное. Свекровь просила надеть достойное. Вот и будет пусть красное. Достала его из самого дальнего угла шкафа, где оно висело, забытое, никем не виданное. Тяжёлый шёлк, цвет спелого граната, цвет заката над морем, цвет того самого огня, что Тамерлан разжёг во мне вчера. Как вспомню, так сразу приятно сводит низ живота.

Когда я спустилась к гостям, Алишер скользнул по мне недовольным взглядом, но ничего не сказал. Залина-ханум поджала губы, и тоже промолчала — при гостях она не позволяет себе критиковать меня открыто.

Вот и сейчас Алишер стоит недовольный, у камина, с бокалом коньяка. К нему подходят мужчины, жмут руки, хлопают по плечу. Он кивает, отвечает коротко, по делу.

Он зол. Я вижу это по напряжённой линии челюсти, по тому, как нервно он постукивает пальцами по бокалу. Но не только из-за меня. Тамерлан опаздывает.

Праздник в его честь. Виновник торжества – и его нет.

– Где этот бездельник? – слышу я шипение Алишера, обращённое к матери. – Опять свои штучки? Я ему устрою!...

– Не смей, – осаживает его Залина-ханум. – Приедет. Не порти вечер при гостях. Успеешь ещё наораться. И потом — ты же знаешь своего брата. Он как горный ветер. Не поймаешь, не удержишь. За это его и любят.

Она говорит о нём с той особенной, снисходительной нежностью, какой у неё нет ни для Алишера, ни тем более для меня. Для неё он – вечный мальчишка, её джан-Тамир, её сорванец, которому всё сходит с рук. Для меня он – ураган, накрывший мой берег без предупреждения...

Стою у окна, делая вид, что поправляю тяжёлую парчовую штору, и смотрю на пустые ворота. Сердце колотится предательски, глупо. Где он? Почему его нет? И почему мне, преданной, послушной жене, так мучительно, так отчаянно важно увидеть, как его чёрный Гелендваген ворвётся во двор?

И тут я понимаю. Понимаю и ужасаюсь. Я не жду окончания этого праздника, этого спектакля. Я жду его. Тамерлана. Того, кто смеет опаздывать на собственный праздник. Того, кто вчера прижимал меня к стене в библиотеке. Того, чьи пальцы…

Нет. Не смей. Не думай, Сафира. Это харам. Это смертный грех. Ты жена его брата, ты принята в эту семью по милости, ты должна быть благодарной, послушной, чистой…

Но мысли уже не слушаются. Они несутся, как табун диких лошадей, и я не в силах натянуть поводья.

Тамерлан приезжает, когда праздник переваливает за середину.

Я слышу рёв двигателя раньше, чем замечаю машину. Каждой клеткой, каждой предательской жилкой узнаю этот звук. Автомобиль влетает во двор, как чёрная молния.

– Вай, приехал! – всплёскивает руками Залина-ханум, но в её голосе – только облегчение и неподдельная радость, ни капли упрёка. – Где же ты ходишь, сынок?! Заждались мы тебя!

Тамерлан выходит из машины медленно, будто у него в запасе вечность. Солнечные очки сдвинуты на лоб, тёмные волосы слегка влажные – будто он только что из душа. А может, с моря. Он загорел ещё сильнее, кожа отливает тёмной бронзой, и на фоне бледных, засидевшихся в офисах и кабинетах мужчин он выглядит… живым. Настоящим. Диким. Хищником, случайно забежавшим в стойло к домашним баранам.

Он поднимается на крыльцо, целует мать в щёку, что-то шепчет ей на ухо, от чего она смеётся и шутливо шлёпает его по спине. Алишер стоит в дверях с каменным лицом. Брат хлопает его по плечу:

– Извини, брат. Дела. Неотложные.

Дела. Конечно, дела. Всего одно слово, брошенное небрежно, с этой его ленивой, самоуверенной улыбкой. И всё прощено. Ему – всё. А мне? Мне не прощают даже взгляда, брошенного на стакан айрана…

Тамир входит в зал, и гости оборачиваются. Женщины задерживают на нём взгляды дольше приличий. Мужчины пожимают руку с почтительной осторожностью, будто трогают дикого зверя, который в любой момент может огрызнуться. Он смеётся – ослепительно, белоснежно, свободно – и кому-то отвечает, кому-то кидает короткую, точную фразу. Он двигается в этом море людей, как рыба в воде, не задевая никого и всех очаровывая.