Угонщица

- Вере хорошо, — сказал Габор. — У Веры муж не возражает, когда его кормят.

- А ты возражаешь? — подхватила мать. — Ты всегда отказываешься! То не хочу, то некогда, то худею. От кого худеешь, Господи? От кого?

- От себя, — буркнул Ласло.

Катерина метнула в мужа гневный взгляд, но тот невозмутимо отхлебнул компот.

Габор доел пирожок, вытер губы салфеткой и поднялся.

- Всё, мам. Спасибо. На сегодня хватит, я поеду.

- Как поедешь? — мать всплеснула руками и скрылась в доме.

Она появилась, как только услыхала, что Габор вышел из уличного душа. С корзиной. Большой, ивовой, той самой, с которой ещё её бабка ходила по грибы. Корзина была доверху набита.

- Вот, бери, — мать поставила её на лавку и начала перечислять, загибая пальцы:

- Огурчики свежие, с утра сорвала. Помидорчики, розовые, не жёсткие. Перец сладкий, жёлтый, ты любишь. Пучок укропа, петрушки — отдельно завернула, чтобы не завяли. А это базилик, понюхай, какой душистый.

Габор понюхал. Душистый.

- Дальше, — мать не останавливалась. — Вишнёвая наливка, небольшая бутылочка. С Кузей твоим посидите. Не всю сразу, ради Бога. Это малина, перетёртая с сахаром, крышку не открывай, пока в холодильник не поставишь. Это варенье из крыжовника, это — из абрикосов. Две банки, не перепутай.

- Мам, — попытался вставить Габор.

- Не перебивай. — Она вытащила из корзины бумажный сверток. — А это молодой чеснок, новые головки. С хлебом будешь есть. От простуды. И от всего остального.

- От всего остального чеснок не помогает, — усмехнулся отец из-за спины.

- Молчи, венгр. — Катерина махнула на мужа рукой и продолжила. — Свежие персики и абрикосы — в этом кульке, они мягкие, не помни. И вот, шелковица, чёрная, нынче урожайная. Племянникам твоим ведром отправила, а тебе хоть горсть.

Габор смотрел на корзину. Там было всего понемногу, но всё вместе выглядело как недельный запас для роты солдат.

- Мам, я один живу.

- А ты знакомых зови. Кузьму там. Или девушку какую хорошую. — Она лукаво глянула на сына. — С такой корзиной не стыдно в гости прийти.

- Мне не к кому, — ответил Габор.

- Вот поэтому и не к кому, что без корзины ходишь, — отрезала мать.

Отец крякнул, пряча улыбку.

Габор вздохнул и поднял корзину. Тяжёлая.

Он понёс её к машине, аккуратно поставил на заднее сиденье. Мать шла следом, поправляла, причитала:

- Варенье не ставь вертикально, течёт. Наливку заверни в тряпку, а то разобьёшь. Огурцы ешь первыми, они нежные.

- Мам, я справлюсь.

- Справится он. Жениться бы справился.

Габор закрыл дверь, сел за руль. Мать осталась у калитки.

Ласло Яношевич вышел покурить, молча кивнул сыну.

Габор завёл мотор и медленно покатил к выезду.

В зеркале заднего вида родители стояли рядом — мать махала платком, отец курил и смотрел вслед. Корзина на заднем сиденье пахла укропом, базиликом и домашним вареньем.

Глава 5.

Неделя тянулась как одно долгое, жаркое дыхание города.

Каждое утро начиналось одинаково. В шесть — подъём. В семь — БМВ уже рычал на парковке. В половине восьмого — «Крепость».

Кузьма Горелов встречал его у стойки, свежий, как огурчик из материнской корзины. Русые волосы зачесаны назад, глаза серые, спокойные, улыбка до ушей. Славянская внешность — открытая, фигура говорила сама за себя: широкие плечи, узкие бедра, рельефный пресс, который девушки просили потрогать, а Кузьма разрешал, но с условием: «Только после тренировки. И за деньги».

Татуировок у Кузьмы было много, но все скромные — волк на предплечье, геометрический узор на втором, пара надписей на рёбрах, которые он никому не показывал. Говорил, что там про бывшую. Врал, конечно.

Габор был другим.

Если Кузьма привлекал теплотой и доступностью, то Габор Чедия действовал как удар под дых. С первого взгляда. С первого шага. Венгерская кровь отца давала о себе знать: тёмные, почти чёрные волосы, жёсткие; глаза глубокие, карие, с вечной усталостью и вечным прищуром хищника, который никогда не расслабляется до конца. Брови вразлёт, скулы высокие, челюсть тяжёлая — лицо, которое не забудешь, даже если увидишь раз. Рост под сто девяносто, плечи — как коромысло, талия узкая, ноги длинные. В джинсах и простой футболке он выглядел как модель с обложки мужского журнала. В костюме — как человек, который этот журнал купил, потому что может себе позволить.

Но главной деталью была татуировка. Не наколка, а история.

Левая рука Габора от шеи до запястья была покрыта сложным чёрно-серым узором. С первого взгляда казалось, что это просто абстракция — витиеватые линии, разрывы, тени. Но если смотреть дольше, проступало дерево. Дуб.

Старый, корявый, с глубокой трещиной посредине ствола. Ветви уходили вверх и терялись где-то на плече, корни опускались к кисти, переплетаясь с венами. В трещине ствола, если присмотреться, была спрятана фигурка — маленький мальчик. Ни внутри, ни снаружи.

Эту татуировку Габор сделал в двадцать пять, после того как отец рассказал ему семейную легенду. Венгерская ветвь Чедий когда-то владела землями в Трансильвании. Потом всё потеряла. Остался только дуб, который посадил прапрадед в день рождения сына. Дуб рос триста лет, пока его не сломала буря в девяностые — как раз когда Ласло уехал в Россию.

Габор перевёл историю на кожу. Дуб — символ рода, который держится даже треснутым. Трещина — потерянный дом. А мальчик — это он сам. Никогда не живший там, но вечно к этому возвращающийся.

Кузьма называл татуировку «Габриковым позвоночником» и иногда, под настроение, водил пальцем по веткам, приговаривая: «Где тут твои корни? А где — наши? Тоже мне, мадьяр недоделанный».

Габор не обижался. Он знал, что Кузя единственный, кто понимает смысл.

После «Крепости» — время с клиентами в парикмахерской. Не каждый день, а по записи. Габор стриг только тех, кто просился к нему лично. Таких набиралось немного. Постоянные. Свои.

Андрей, который приходил раз в две недели ровно в обед и требовал «чтобы как в прошлый раз, но чуть короче». Дед Виталий, отставной военный, который любил поболтать про политику и засыпал в кресле. Парикмахерша Света из соседнего салона, которая на самом деле не нуждалась в стрижке, а хотела смотреть на Габора в зеркало. Пара молодых парней, которые хотели быть похожими на него — с татуировками, с БМВ, с жизнью, которую они себе нафантазировали. Ну и родственники по мужской линии, в их числе Кузя.

Габор стриг молча или отвечал коротко. Не потому, что был злым. Просто такова его природа. Он не тратил слова на воздух. Лучше потом поболтать с Кузьмой.

Остальное время занимала тюнинг-мастерская. Там пахло железом, маслом и мужским счастьем. Габор мог часами возиться с подвеской, перебирать мотор, настраивать выхлоп. В такие моменты он ни о чём не думал. Вообще ни о чём. И это было лучшей терапией.

А вечерами — клубы.

Краснодар летом жил ночью. Днём город плавился, задыхался, прятался по кондиционерам. А после заката выходил на охоту.

Габор и Кузьма знали все места. От набережной, где танцевали под открытым небом, до подвальчиков на Северной, где подавали дорогой виски и ещё более дорогую возможность уединиться.

Они не ходили в клубы за любовью. Они ходили за разрядкой. Молодые тела требовали движения, адреналина, музыки, которая бьёт в грудь. И да — девушек. Потому что оба были красивы, оба были свободны, и оба знали, как этим пользоваться.

Кузьма в клубе был душой компании. Он танцевал, шутил, угощал коктейлями незнакомок, а через час мог исчезнуть с одной из них — всегда по обоюдному согласию, всегда без обязательств. Утром он пил протеин и делал вид, что ничего не было.

Габор в клубе был молчаливым центром притяжения. Он не танцевал. Не улыбался. Просто сидел в углу с виски, который якобы пил и наблюдал. И всё равно к нему подходили. По очереди. С разных сторон. Пытались заговорить, коснуться.

- Ты как магнит, Габрик, — сказал однажды Кузьма, наблюдая, как очередная брюнетка отходит от их столика с опущенными плечами. — Что ты им говоришь?

- Правду, — ответил Габор. — Что я не ищу знакомств.

- И это работает?

- Посмотри на неё. — Габор кивнул в сторону уходящей девушки. — Она ушла. Значит, работает.

Кузьма засмеялся, но спорить не стал.

В ту неделю было три клуба, четыре бара и одно утро, когда они с Кузьмой сидели на лавочке у «Крепости» с минералкой и смотрели, как солнце встаёт над Краснодаром.

- Слушай, — сказал Кузьма, щурясь от света. — А тебе не надоело?

- Что именно?

- Всё. Клубы. Девушки, которые хотят только твою татуировку потрогать. Утро в фитнес-клубе. Вечер в баре. Одиночество в перерывах.

Габор долго молчал. Потом посмотрел на свою левую руку — на дуб, на трещину, на маленького мальчика.

- Надоело, — сказал он тихо. — Но пока не знаю, чем заменить.

Кузьма хлопнул его по плечу.

- Заменится, Габрик. Всё заменяется. Рано или поздно.

Они допили минералку, разошлись по машинам, и день продолжился.

Обычный ритм. Обычная жизнь.

Глава 6.

Тюнинг-мастерская Габора пряталась в промзоне за ТЭЦ, в стороне от центральных улиц. Ни вывески. Ни рекламы. Железные ворота и домофон с кнопкой, на которой было написано «Чедия». Клиенты находили его по сарафанному радио. Те, кому доверяли. Те, кто платили не торгуясь.

Габор заканчивал регулировать развал-схождение на чёрном «Лексусе» постоянного клиента, в воротах возникла фигура.

Знакомая.

Тёмные волосы теперь распущены, падают на плечи, белая блузка расстёгнута на две пуговицы, джинсы сидят как влитые, туфли на шпильке — для мастерской странный выбор.

Та самая. Настойчивая.

- Привет, Габор, — она улыбнулась, цокая каблуками по бетонному полу. — Долго тебя искала. Твой администратор Лена такая скрытная, но я нашла. Поговорила с кем надо.

Габор вытер руки ветошью, медленно выпрямился.

- Зачем?

- Зачем? — она обвела взглядом мастерскую. — Пригнала машину. Говорят, ты лучший не только по стрижкам, но и по железу.

- Кто говорит?

- Не важно. — Она кивнула в сторону выезда. — Там моя «Киа», пятая модель. Хочу подвеску чуть ниже, диски литые, выхлоп побольше басов. И шумку салона.

Габор посмотрел на неё спокойно.

- Запись через неделю. Администратор даст время.

- А если я хочу сегодня? — она сделала шаг вперёд, сократив расстояние. — И прямо сейчас?

- Тогда через две недели.

Она не отступила. Наоборот — приблизилась ещё на полшага, так что Габор почувствовал её запах — цветочный, приторный, дорогой.

- Ты всегда такой неприступный? — спросила она тихо.

- Я всегда занятой.

- А ночью? — её голос стал ниже. — Ты ночью тоже занятой?

Габор не шевельнулся.

- К чему ты ведёшь?

Она улыбнулась — той самой улыбкой, быстрой, опасной.

- К тому, Габор Чедия, что ты мне нравишься. И я не привыкла долго ждать. — Она положила ладонь ему на грудь, провела пальцем по вороту футболки. — Сегодня вечером. Мой бар. Моя постель. Твоё удовольствие. Без обязательств. Просто ночь. А там посмотрим.

Габор взял её за запястье — не больно, но твёрдо — и убрал руку.

- Нет.

- Почему? — она не смутилась. Даже бровью не повела. — Ты свободен? Я свободна. Мы оба взрослые. Какие проблемы?

Он посмотрел ей в глаза — спокойно, без злости, без презрения. Только констатация факта.

- Проблема в том, что я не коллекционирую девушек, которые навязчивые.

Она замерла.

Впервые за всё время на её лице мелькнуло что-то похожее на растерянность.

- Ты серьёзно?

- Абсолютно.

Она отступила на шаг. Потом на второй.

- Думаешь, ты слишком хорош для меня?

- Я думаю, мы слишком разные, — ответил Габор. — Тебе нужна игрушка. Я так не играю.

Она постояла секунду, разглядывая его — то ли оценивая, то ли запоминая. Потом усмехнулась, поправила волосы и направилась к выходу.

У ворот обернулась:

- Ты ещё пожалеешь, Чедия.

- Вряд ли, — ответил он.

Дверь мастерской хлопнула.

«Киа» за окном взвизгнула шинами и унеслась в сторону выезда.

Габор выждал минуту, достал телефон, набрал Кузьму.

- Алло.

- Кузь, та навязчивая клиентка приезжала в мастерскую.

- Та, с намёками?

- Она самая.

- И что?

- Предложила ночь.

- А ты?

- Отказал.

В трубке повисла пауза. Потом Кузьма тихо, с уважением сказал:

- Железный ты человек, Габрик.

- Нет, — ответил Габор, глядя на левую руку — на дуб. — Просто знаю, чего хочу. И чего не хочу.

- И чего ты хочешь?

- Тишины, — сказал Габор. — Хотя бы на одну ночь.

Кузьма не нашёлся, что ответить.

Габор сбросил вызов, вернулся к «Лексусу» и продолжил работать.

Мастерская снова наполнилась привычным гулом.

Глава 7.

Габор выключил сварку, снял маску и некоторое время просто стоял, глядя в стену. И думал о том, что навязчивая клиентка уехала. «Киа» скрылась за поворотом, и в мастерской снова воцарился привычный порядок: запах масла, гул компрессора, равномерный стук инструмента.

Но внутри Габора порядок не наступил.

Он знал этот тип женщин. Не по книгам — по жизни. Такие не сдаются после первого отказа. И после второго тоже. Они привыкли получать своё. И привыкли, что мужчины ведутся на простую формулу: «Я красивая — ты сильный — зачем всё усложнять?»

Габор бросил ветошь в сторону, подошёл к окну, выглянул на улицу. Пусто.

«Мой бар», — всплыло в голове. Она сказала: «Мой бар». Не «любимый», не «знакомый». «Мой».

Он полез в телефон, нашёл номер Глеба. Габор не собирался ему звонить. Он собирался вспомнить. И вспомнил.

Глеб, ещё когда работал в мастерской, как-то за утренним кофе трепался без умолку. Про клубы, про девок, про свои похождения. И между прочим обронил:

- Слышь, Габор, есть тут один бар — «Адреналин» называется. Недалеко от вашей парикмахерской, улица Будённого, дом такой серый. Вход с торца. Там владелица — молодая, тёлка ещё та. У неё папочка крутой, говорят, свои люди в администрации. А она вообще без тормозов. Если мужик приглянулся — пока на нём не поскачет, не отвяжется. Я сам не был, но ребята рассказывали.

Габор тогда не придал значения. Глеб трепался постоянно — то про миллионные сделки, то про девок из высшего общества. Но сейчас слова бывшего механика зазвучали иначе.

«Улица Будённого. Серый дом. Вход с торца.»

Она сама назвала тот самый бар. Значит, не врал Глеб.

Габор усмехнулся — жёстко, без веселья. «Уж не она ли?»

Он прошёлся по мастерской, потрогал инструмент, поправил ключи на магнитной ленте. Потом остановился и сказал себе вслух, тихо, нарочно спокойно:

- Мы тоже не лыком шиты. И покруче есть.

И тут же подумал о муже сестры.

Дима, Дмитрий Александрович Суворов. Многие его называли просто — «Саныч», потому что отчество уважали больше имени. Сын областного прокурора. Человек серьёзный, молчаливый, с цепким взглядом и такой же фамилией, которая открывала любые двери в Краснодаре. Познакомилась Вера с ним в клубе Кузьмы.

Да и двоюродный брат матери был не простым человеком. И это была не просто случайность. Потому что отец Кузьмы — Горелов Алексей Петрович — полковник полиции. Служил в Венгрии, в составе советского контингента. Там и познакомился с Ласло Чедией, который работал механиком на автотранспортной базе советских войск. Венгр Ласло чинил Уралы, ЗИЛы и полковничью «Волгу». Горелов пил с ним чай в казарме и удивлялся, как этот молчаливый парень умудряется собрать рассыпающийся двигатель за полсмены.

А когда Горелов демобилизовался и уехал обратно в Краснодар, Ласло махнул следом. Говорил: «Надоело без настоящей работы. В России руки нужнее».

В Краснодаре Ласло быстро нашёл место в автосервисе. Горелов помог с документами, с жильём. Спустя время, привёл его стричься. В мужскую парикмахерскую, где работала молодая мастерица Катерина — да, та самая, которая была двоюродной сестрой самого Алексея Петровича. Катерина тогда жила с родителями в квартире в центре — в той самой, где теперь жил Габор. Работала, крутилась, женихов отгоняла.

Ласло зашёл подстричься — и всё. Пропал. Ходил каждую неделю, хотя стричь было нечего. Сидел в кресле, молчал, смотрел на Катерину в зеркало.

Через три месяца сделал предложение.

Катерина, по словам бабушки, «ломалась для приличия месяц». Потом согласилась.

Именно Ласло — уже когда родился Габор, уже перебравшись в свой дом за городом — привил сыну любовь к технике. С трёх лет Габор крутился в гараже, подавал отцу ключи, тёр руки ветошью. Ласло не сюсюкал, не хвалил почём зря. Но иногда, вытирая мазут с мальчишечьих пальцев, говорил:

- Запомни, сынок. Руки прокормят. Что бы ни случилось — пока руки работают, ты живёшь. Деньги кончатся, связи порвутся, девушки уйдут. А руки останутся.

Габор запомнил.

И теперь, стоя в мастерской глядя на свои руки — в масле, с татуировкой от шеи до запястья — он подумал, что отец был прав. Руки прокормят. И защитят, если надо. И откажут тому, кто пытается скакать без приглашения.

Он ещё раз посмотрел на телефон. Может, позвонить Кузьме? Рассказать про бар «Адреналин»? Или не стоит?

Решил: не стоит. Пока.

Но запись в голове появилась:

«Адреналин. Будённого. Вход с торца. Но бар тот же. Либо Глеб врал, либо она была там.»

Поработает ещё час — и домой.

Тишина всё ещё ждала его.

Но Габор уже начинал подозревать, что тишине, возможно, скоро придёт конец. И не факт, что это плохо.

Глава 8.

Тишины Габор не дождался.

Он только успел заварить зелёный чай, расстелить ноутбук и на полпути войти в отчёты, как в дверь трижды громко и нагло — бам-бам-бам.

Кузьму он узнал бы даже по дыханию.

- Открывай, Габрик! — голос друга гремел в прихожей. — Не спи! Солнце ещё высоко!

Габор вздохнул, поставил кружку на стол и пошёл открывать.

На пороге стоял Кузьма. И не один.

За его широкой спиной маячили две девушки. Обе молодые, обе улыбающиеся, обе с любопытством разглядывающие холостяцкое жилище Габора через его плечо.

- Габрик, знакомься, — Кузьма шагнул внутрь, бесцеремонно скинул кроссовки и потянул девушек за собой. — Это Лена, это Алина. Девочки, это Габор. Мой троюродный брат. Лучший в городе. И не только в стрижках.

Девушки засмеялись. Лена — блондинка, высокая, длинноногая, оценивающе посмотрела на квартиру. Алина — брюнетка, пониже, с живыми глазами и лёгкой улыбкой — разувалась молча, с достоинством.

Габор перевёл взгляд на Кузьму.

Вот так, без звонка. Без предупреждения. Заявился с двумя. Всё в «кузякинском стиле»

Кузьма подошёл вплотную, наклонился к уху и шепнул так, чтобы девочки не слышали:

- Тебе надо расслабиться, Габрик. Три недели прошло. Уже можно. Я тебя знаю — ты себя изводишь.

Габор посмотрел на друга с укором. Три недели. Три недели и два дня, если быть точным. С того утра, когда Настя собрала вещи и ушла, хлопнув дверью с криком: «Ты вообще жениться не собираешься, Чедия! А я хочу семью!»

Она хотела замуж. Он с ней — нет. И сказал ей это честно. Но она решила, что переиграет. Что он изменится. Что достаточно намеков, давления, слёз и одного конверта с тестом на две полоски, который оказался чужим, но это выяснилось уже после скандала.

Габор тогда промолчал. Просто помог собрать чемодан.

Но осадок остался.

- Ладно, — сказал он вслух, тяжело вздохнув, и посторонился, пропуская гостей. — Проходите.

Кузьма довольно оскалился.

- Я же говорил — он у нас радушный.

Квартира Габора была просторной, но по-мужски сдержанной. Тёмные тона, кожаный диван, на стенах — несколько абстрактных картин и фотография родителей на свадьбе. Ничего лишнего. Порядок, за который мать хвалила, а гости удивлялись: «Холостяк, а не свинарник».

- У вас красиво, — сказала Алина, оглядываясь.

- Спасибо, — ответил Габор коротко и направился к холодильнику.

Кузьма уже хозяйничал на кухне, открывая ящики и удивляясь:

- Габрик, ну ты даёшь! Тётя Катя?

- Мать, — ответил Габор, доставая заветную бутылочку вишнёвой наливки. — Напихала целую корзину.

- О, это дело! — Кузьма взял бутылку, покрутил, прочитал этикетку (Знакомый почерк: «Вишнёвая. Не всю сразу, ради Бога»). — Тётя Катя — гений.

- А что мы будем есть? — спросила Лена, заглядывая в холодильник.

- Сейчас сообразим, — Кузьма закатал рукава. — Габрик, тащи разделочную доску. Девочки, не стойте столбом — нарезайте овощи.

Габор не возражал. Он достал всё: свежие огурцы, помидоры, перец, зелень. Достал из морозилки стейки из говядины.

Ужин готовили вместе. Не потому, что Габор с Кузьмой умели готовить — они умели правильно питаться. Без майонеза, без лишнего сахара.

Наливка стояла на столе, но к ней почти не притронулись. Кузьма сделал по глотку для тоста, девушки — по чуть-чуть, Габор так и оставил свою рюмку полной.

Они ели, смеялись, болтали ни о чём. Лена оказалась говорливой, Алина — внимательной слушательницей. Кузьма травил байки из клуба, Габор изредка вставлял короткие фразы, но в основном молчал, наблюдая.

К десяти вечера Кузьма подмигнул Габору, шепнул: «Не скучай», — и увёл Лену.

Дверь за ними закрылась.

В квартире остались Габор и Алина.

Она смотрела на него спокойно, без вызова. Положила руку ему на плечо и тихо спросила:

- Оставить тебя одного или составить компанию?

Габор посмотрел на неё — не хищно, а устало, но с интересом.

- Оставайся, — сказал он.

И ночь была жаркой.

Не потому, что краснодарский июнь не сдавал позиций. А потому, что три недели пустой постели и жизнь по расписанию дали трещину.

Алина не задавала вопросов о бизнесе. Не трогала татуировку. Не спрашивала, почему он не женат. Она просто была рядом — тёплая, живая, без обязательств.

Утром Габор проснулся первым. Алина ещё спала, разметавшись по простыням. Он осторожно встал, заварил кофе, вышел на балкон.

Краснодар просыпался. Где-то сигналили, где-то громко включали телевизор. Обычный день.

Он посмотрел на свою левую руку.

- Тишины не дождался, — сказал он сам себе.

И усмехнулся. Не горько. Скорее — устало. Но это была другая усталость. Без отчаяния. Просто знание того, что жизнь идёт своим чередом. И иногда в неё врываются друзья с девушками, мамиными наливками и предложениями расслабиться.