Приключения Дрюсика. Тайна сферического поноса

— Может, он просто не привык к улиткам с зубами? — предположил Дрюсик.

— Может быть, — задумчиво протянула Моталыга. — А может, он чувствует механизм. Я ведь не просто улитка. Я — механическая. И внутри у меня столько шестерёнок, что даже я иногда забываю, какая за что отвечает.

Она постучала по своей раковине, и оттуда донёсся мелодичный звон, будто внутри кто-то осторожно перебирал колокольчики.

Пупочек тихо фыркнул.

— Мнпф, — сказал он, вылезая из кармана и устраиваясь на плече у Дрюсика.

Теперь он смотрел на Моталыгу открыто, без опаски, но и без восторга. В его взгляде читалось что-то вроде: «Я тебя вижу. И я тебя понимаю. Но пока не решил, нравится ли мне это».

— Видишь? — тихо сказала Моталыга. — Он чувствует.

Дрюсик хотел было записать это как «наблюдение о сенсорной чувствительности Пупочка к механическим объектам», но потом подумал и просто написал: «Пупочек и Моталыга: контакт установлен. Пока без рукопожатий».

Пипсель, который, казалось, устал быть в стороне, подбежал к Пупочку, остановился прямо перед ним, посмотрел снизу вверх и торжественно произнёс:

— Трынтус.

Пупочек наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к чему-то за ними. Потом медленно протянул лапку и коснулся антенны Пипселя.

— Мнпф, — сказал он.

Пипсель замер, будто получил самое важное сообщение в своей жизни. Потом подпрыгнул, крутанулся на месте и выдал:

— Трынтус!

На этот раз с восклицательным знаком.

Дрюсик улыбнулся.

— Кажется, они подружились, — сказал он.

— Или заключили дипломатический союз, — добавила Моталыга. — В любом случае, это прогресс.

Он закрыл блокнот и посмотрел на свою маленькую, но уже такую разношёрстную компанию: огромная механическая улитка с улыбкой из шестерёнок, крошечный робот, чей словарный запас умещался в одно слово, и пушистый дрыгус, который, кажется, знал о мире чуть больше, чем показывал.

— Что дальше? — спросил он вслух.

Моталыга пошевелила фарами‑глазами, будто прикидывая маршрут.

— Дальше, — сказала она, — мы идём туда, где что-то громко жужжит и, возможно, нуждается в смазке. Или в обнимашках. Или и в том, и в другом.

Пипсель согласно кивнул и добавил:

— Трынтус.

Пупочек устроился поудобнее на плече у Дрюсика и тихо вздохнул — так, будто наконец-то оказался там, где и должен был быть.

Дрюсик ещё раз глянул в блокнот, потом убрал его и решительно шагнул вперёд.

— Тогда идём, — сказал он. — У меня ещё много страниц. И много вопросов. А теперь, кажется, стало чуть веселее искать на них ответы.

Тропа петляла среди склизких коряг, будто нарочно старалась запутать всякого, кто осмелится по ней пойти. Дрюсик шагал, прижимая к груди блокнот — тот самый, потрёпанный, с загнутыми уголками, в котором уже теснились сотни наблюдений, гипотез и странных пометок вроде «листья светятся, но не от фонаря» и «облака на вкус как сахарная вата».

— Так, — бормотал он себе под нос, выуживая карандаш. — Фиксируем: «Место обитания аномальных субъектов. Предположительно — перекрёсток всех лесных недоразумений».

Дописать не успел. Из кустов, ворча, как старый примус, который никак не может разгореться, вывалился невысокий, плотный тип с лицом, перекошенным от вечного недовольства. Он пнул кочку, будто она лично ему что‑то сделала, и пробурчал:

— Чего уставился? Тут и без твоих глаз тесно!

Это был Жатимус.

Следом за ним, бесшумно, словно тень, просочился Скользипус. Он двигался так, будто земля сама расступалась перед ним, не желая издавать ни единого звука. Его глаза смотрели куда‑то сквозь Дрюсика, будто видели не его, а что‑то гораздо более важное — или, может, вообще ничего не видели, а просто хранили в себе тишину. Рот был плотно сжат, будто он хранил тайну мироздания и ни за что не собирался её выдавать.

А потом на Дрюсика налетел Лизимус.

Он был похож на сгусток энергии, обросший шерстью, и прежде чем Дрюсик успел моргнуть, уже сжимал его в медвежьих объятиях, прижимаясь щекой к плечу и радостно взвизгивая:

— Ой, какой ты мягкий! Прямо как подушка, только с карманами!

Дрюсик замер, пытаясь одновременно не уронить блокнот, не задохнуться и не выглядеть слишком удивлённым.

— Убери от меня свои лапы, недоразумение! — рявкнул Жатимус, снова пиная кочку — на этот раз с такой силой, что та улетела в кусты, где что‑то недовольно зашуршало. — И вообще, чего вы тут стоите? Воздух портите!

Скользипус лишь выразительно поднял бровь, глядя на блокнот в руках Дрюсика. В этом взгляде читалось столько молчаливого скепсиса, что Дрюсик невольно сжал обложку крепче, будто защищая науку от недоверия.

От неожиданности Дрюсик дёрнулся, и драгоценный блокнот выскользнул из рук, смачно плюхнувшись в придорожную лужу. Вода вспучилась, разлетелась брызгами, а страницы тут же потемнели, впитывая болотную жижу.

— Ох… — простонал Дрюсик, глядя, как чернила расплываются кляксами.

Поднять его он не успел — из‑за дерева показалась Пивдосия. Мшистая болотница в сарафане из осоки и шляпке‑поганке выглядела так, будто её вырастили прямо в этом лесу, а потом аккуратно нарядили. Она прижала палец к губам и прошипела:

— Тише! Вы тут шумите, как стадо кабанов! У меня настой из подорожника остывает!

Она поправила шаль из изумрудного мха и подозрительно покосилась на мокрый блокнот.

— Блестящее? — прищурившись, спросила она. — Если это фантик, я его заберу.

В этот момент из‑за спины Пивдосии робко выглянул Бздун. Бедняга выглядел так, будто каждый шаг давался ему с боем. Он судорожно сжимал ремни на своих плотных штанах, а его уши нервно подёргивались. От него пахло полынью и мятой, но даже этот аромат не мог скрыть его глубокой внутренней тревоги. Он с тоской посмотрел на Дрюсика, словно ища сочувствия, и тихонько захрустел таблеткой активированного угля.

— Не дышите громко, — прошептал Бздун, краснея до корней волос. — Я… я пытаюсь сдерживаться.

Картину довершал Гаверног. Болотный демон в ржавых латах, обросших ряской, сидел на поваленном дереве, как памятник самому себе. Он философски созерцал гниющий пень и, казалось, был единственным, кто наслаждался этим хаосом.

— Жизнь — это тлен, — прогудел Гаверног, не оборачиваясь. — А тишина — это единственное, что стоит ценить в этом болоте.

Дрюсик стоял посреди этой странной компании: ворчливый Жатимус, молчаливый Скользипус, прилипчивый Лизимус, коллекционерка Пивдосия, несчастный Бздун и философ‑демон. Они были совершенно разными, несовместимыми, нелепыми — и всё же почему‑то собирались вокруг него, как будто он был центром этого безумия.

Лизимус снова попытался его обнять, Жатимус в очередной раз проворчал что‑то про «понаехавших», а Бздун испуганно вздрогнул от громкого кваканья лягушки. Дрюсик посмотрел на свой грязный блокнот, потом на эту разношёрстную толпу, которая, несмотря на все трения, уже начала как‑то странно группироваться вокруг него.

Кажется, их приключение только начиналось. И, судя по всему, скучно им точно не будет.

— Ну что, — нарушил тишину Жатимус, пнув ногой кочку рядом с мокрым блокнотом, — будем стоять и смотреть, как этот «исследователь» пускает слюни, или всё‑таки двинемся? У меня от этого запаха полыни, — он кивнул в сторону Бздуна, — уже в носу свербит.

Бздун испуганно пискнул, прижал руки к животу и сделал шаг назад, едва не запутавшись в собственных мешковатых штанах.

— Я… я стараюсь, — пробормотал он, нервно озираясь по сторонам. — Просто тут такая акустика… каждый шорох отдаётся эхом.

Пивдосия, которая до этого момента с жадностью разглядывала обложку блокнота, вдруг резко выпрямилась. Её шляпка‑поганка качнулась, и из неё выпала сушёная черничина, которую она тут же ловко подхватила и спрятала в складках мшистой шали.

— Никаких движений! — отрезала она. — Пока не выясним, что это за «блестящее» упало в грязь. Если это обёртка от конфеты, я её забираю в коллекцию. А если нет — то вы все нарушители спокойствия.

Лизимус, который всё это время не выпускал Дрюсика из поля зрения, вдруг отпустил его плечи и с любопытством подпрыгнул к луже. Он выудил блокнот, брезгливо стряхнул с него тину и протянул Дрюсику. Его глаза светились таким искренним восторгом, будто он вручал не мокрый кусок картона, а сокровище пиратов.

— Смотри, Дрюсик! — просиял он. — Оно теперь пахнет приключениями! И немножко тиной. Это же даже лучше, чем сухие страницы!

Дрюсик принял блокнот, чувствуя, как мокрые страницы липнут друг к другу.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Скользипус, до этого хранивший молчание, вдруг сделал шаг вперёд. Он медленно подошёл к Гаверногу, который всё так же неподвижно восседал на пне, и положил руку ему на ржавое плечо. Демон медленно повернул голову, его глаза, похожие на два мутных омута, встретились с пустым взглядом Скользипуса. Между ними проскочила какая‑то невидимая искра — без слов, без жестов, просто обмен информацией на уровне болотных вибраций.

— Они говорят, — прошептал на ухо Дрюсику Бздун, снова хрустнув углём, — что впереди тропа становится опасной. Гаверног чувствует, что там, за поворотом, кто‑то нарушает тишину. А для него это… ну, как для меня… в общем, это плохо.

— Кто нарушает? — спросил Дрюсик, пытаясь вытереть обложку блокнота о штанину.

Гаверног тяжело поднялся, и его латы издали звук, похожий на скрежет старой дверной петли. Он посмотрел на эту нелепую компанию, собравшуюся вокруг Дрюсика, как вокруг костра.

— Там, где кончается тишина, начинается хаос, — прогудел демон, и в его голосе впервые проскользнула нотка тревоги. — И если вы, странники, не хотите стать частью этого болота навсегда, нам придётся идти вместе.

Жатимус недовольно фыркнул, скрестив руки на груди:

— Вместе? С этим обнимашкой? С этим ходячим газовым баллоном? И с этим… — он ткнул пальцем в сторону Скользипуса, — который даже «привет» сказать не может? Ну, отлично. Просто великолепно.

— Зато мы не скучные! — радостно воскликнул Лизимус и попытался обнять Жатимуса, отчего тот едва не свалился в кусты.

Дрюсик посмотрел на них: на ворчуна, на молчуна, на оптимиста, на коллекционерку, на стеснительного гоблина и на философа‑демона. Они были катастрофой. Они были ходячим недоразумением. Но, глядя на то, как Бздун робко встаёт рядом с Гаверногом, а Пивдосия поправляет свою шаль, готовясь к походу, он вдруг понял: это и есть та самая команда, которую он искал.

— Ну что, — сказал он, открывая мокрый блокнот и стараясь не обращать внимания на расплывающиеся чернила, — записываем: «Команда сформирована. Уровень хаоса — критический».

— Идём! — скомандовал Гаверног, и они, спотыкаясь, ворча и тихонько похрустывая углём, двинулись вглубь леса.

Тропа, до этого момента казавшаяся просто грязной дорогой, начала стремительно меняться. Деревья смыкались над головами, образуя плотный зелёный свод, сквозь который едва пробивался тусклый свет. Воздух стал тяжёлым, пропитанным запахом озона и чего‑то сладковато‑приторного, отчего у Бздуна уши начали подёргиваться с удвоенной силой.

— Слышите? — прошептал он, вжимая голову в плечи. — Это не тишина. Это… затишье перед чем‑то очень громким.

Гаверног остановился, и его ржавые латы издали протяжный, жалобный стон металла. Он принюхался, раздувая ноздри, в которых застряла ряска.

— Кто‑то нарушает границы, — пророкотал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Кто‑то, кто не уважает покой гнили.

Впереди, из густого тумана, донёсся странный звук: ритмичный, сухой стук, похожий на то, как если бы кто‑то методично отбивал чечётку на сухих костях. Жатимус тут же ощетинился, выставив вперёд корявую палку, которую подобрал по дороге.

— Ну вот, началось! — проворчал он, хотя в его глазах промелькнул азарт. — Вечно вляпываюсь в неприятности из‑за таких, как вы. Лизимус, если ты сейчас полезешь обниматься к тому, кто там стучит, я лично привяжу тебя к самой колючей ели!

Лизимус не слушал. Он замер, наклонив голову набок, и его шерсть на загривке встала дыбом.

— Там кто‑то грустный, — вдруг сказал он, и его голос лишился привычной восторженности. — Он стучит, чтобы его услышали.

Пивдосия, до этого момента бережно пересчитывавшая свои сухие стрекозиные крылья, вдруг замерла. Она прижала шляпку‑поганку к голове и прислушалась.

— Это не просто стук, — прошептала она, и её ворчливый тон сменился испугом. — Это ритм «погремушечника». Если он нас заметит, он заставит нас танцевать до тех пор, пока подошвы не сотрутся в пыль.

Скользипус, который до этого двигался как тень, вдруг резко вырвался вперёд. Он не шёл — он скользил, почти не касаясь земли. Остановившись у края густого заросля папоротника, он обернулся и приложил палец к губам. Его глаза, обычно пустые, сейчас светились холодным, пронзительным светом.

Дрюсик сжал блокнот в руках, чувствуя, как мокрые страницы слипаются между собой. Сердце колотилось где‑то в горле.

— Что там? — одними губами спросил он.

Скользипус медленно указал рукой в сторону поляны, заросшей странными, светящимися грибами. Там, посреди этого сияния, стояло нечто, напоминающее скелет, обтянутый сухой кожей, с длинными, как у кузнечика, конечностями. Оно действительно стучало костяшками пальцев по стволу старого дуба, и с каждым ударом лес вокруг вздрагивал.

— Это Хранитель Ритма, — прошептал Бздун, судорожно глотая очередную таблетку угля. — Если он нас увидит, он решит, что мы — часть его оркестра. А я… я не умею танцевать! У меня от этого… ну, вы понимаете… случаются конфузы!

Гаверног сделал шаг вперёд, его тяжёлые сапоги утонули в мягком мху.

— Тишина — это мой закон, — пробасил он, и его голос, усиленный эхом леса, заставил Хранителя Ритма замереть. — А ты, костяной, нарушаешь мой покой.

Существо медленно повернуло голову. Его пустые глазницы уставились прямо на них. В лесу воцарилась такая звенящая тишина, что Дрюсик слышал, как бьётся сердце Лизимуса и как тихонько поскрипывает сарафан Пивдосии.

— Ну, — прошептал Жатимус, сжимая свою палку, — кажется, сейчас будет либо очень весело, либо очень больно. Дрюсик, пиши: «Первое боевое крещение команды». Если выживем, конечно.

Хранитель Ритма издал звук, похожий на треск ломающихся веток, и резко вскинул свои длинные конечности. В ту же секунду грибы на поляне вспыхнули ядовито‑фиолетовым светом, а земля под ногами завибрировала. Ритм изменился: теперь это был не просто стук, а навязчивый, гипнотический бит, который заставлял мышцы непроизвольно дёргаться в такт.

— Не поддавайтесь! — рявкнул Гаверног, втыкая свой тяжёлый меч в землю. — Это ловушка для разума!

Но было поздно. Лизимус, чья натура требовала движения, уже начал притопывать, смешно подпрыгивая на месте. Его глаза затуманились, а на лице расплылась блаженная улыбка.

— Дрюсик, это же музыка! — восторженно прокричал он, пытаясь схватить за руки Жатимуса, который отчаянно сопротивлялся, пытаясь удержать равновесие.

— Отстань, придурок! — орал Жатимус, размахивая палкой, как дубинкой. — Я не танцую! Я ворчу! Это мой стиль!

Бздун был в панике. Его живот издал угрожающий утробный звук, и он, зажмурившись, присел на корточки, пытаясь «запечатать» себя силой воли.

— Только не сейчас… только не сейчас… — шептал он, глотая уголь горстями.

Пивдосия, чья шляпка‑поганка начала опасно крениться набок, вдруг выхватила из складок шали пучок сушёной полыни и с силой швырнула его в сторону Хранителя.

— Тишина! — взвизгнула она. — Я сказала — тишина!

Полынь вспыхнула в воздухе, превратившись в облако едкого дыма. Хранитель Ритма на мгновение запнулся, его костяные пальцы сбились с такта. Этот крошечный провал в ритме был тем, что им нужно.

Скользипус, до этого момента казавшийся отстранённым, вдруг сорвался с места. Он двигался не в такт музыке, а вопреки ей — рывками, зигзагами, словно ломая саму структуру пространства. Он оказался прямо перед Хранителем и, не произнося ни слова, просто приложил ладонь к его грудной клетке.

Раздался оглушительный хлопок, похожий на выстрел. Фиолетовое свечение грибов мгновенно погасло, погрузив поляну в абсолютную, почти осязаемую темноту. Хранитель Ритма замер, его конечности обмякли, и он с тихим шелестом осел на землю, превратившись в груду сухих веток и старых костей.

Тишина, наступившая следом, была такой глубокой, что Дрюсик слышал, как в лесу падает лист.

— Фух, — первым нарушил молчание Бздун, вытирая пот со лба. — Кажется, пронесло. В прямом и переносном смысле.

Жатимус тяжело дышал, опираясь на свою палку. Он посмотрел на Скользипуса, который уже вернулся на своё место и снова смотрел куда‑то сквозь них, и впервые за всё время в его взгляде промелькнуло что‑то похожее на уважение.

— Ну, — проворчал Жатимус, поправляя одежду, — этот молчун хотя бы полезен. А ты, — он ткнул пальцем в Лизимуса, который всё ещё пытался пританцовывать, — если ещё раз попробуешь втянуть меня в танцы, я тебя в болото сдам.

Лизимус лишь виновато шмыгнул носом, но тут же просиял, заметив, что Дрюсик всё ещё сжимает свой блокнот.

— Ты записал? Ты записал, как Скользипус сделал «бум»? — затараторил он, подпрыгивая на месте.

Дрюсик лихорадочно чиркал карандашом по размокшим страницам, стараясь не обращать внимания на то, как чернила расплываются синими кляксами.

— Записал, — ответил он, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь усталостью. — «Метод борьбы с ритмическими аномалиями: тактильное воздействие и полынный дым».

Пивдосия тем временем деловито ползала по поляне, собирая разбросанные кости Хранителя. Она бережно складывала их в свою шляпку‑поганку, бормоча под нос:

— Хороший материал. Для декораций в самый раз. И никакой музыки, никакой суеты. Идеально.

Гаверног, всё ещё стоявший с воткнутым в землю мечом, медленно выдернул его. Ржавчина на лезвии, казалось, стала ещё гуще, впитывая остатки фиолетовой магии.

— Мы нарушили равновесие, — прогудел Гаверног, глядя в сторону, где деревья становились всё более искривлёнными, будто их кто‑то нарочно выкручивал, как мокрое полотенце. — Хранитель был лишь сторожем. Если мы идём дальше, мы встретим того, кто его поставил. И тот, кто любит тишину, не будет так любезен, как кучка костей.

Бздун, услышав это, нервно икнул. Его живот издал звук, напоминающий отдалённый раскат грома, и бедняга съёжился, будто надеялся стать невидимым.

— Может, вернёмся? — робко предложил он, поправляя ремни на штанах. — Я тут вспомнил, что у меня дома… э‑э… настойка из подорожника не допита. И вообще, библиотека сама себя не пропылесосит.

— Никаких возвращений! — отрезал Жатимус, хотя голос его дрогнул, а рука крепче сжала корявую палку. — Мы уже вляпались по самые уши. Если уж помирать, то хотя бы посмотреть, что там, за этим проклятым лесом.

Скользипус, который до этого снова застыл в своей привычной позе — будто растворился в тени, — вдруг резко развернулся и указал длинным пальцем на узкую тропинку, скрытую за густым сплетением колючего кустарника. Там, в глубине, слабо мерцал бледный, почти призрачный свет, будто кто‑то зажёг вдалеке одинокую свечу и тут же попытался её спрятать.

— Он говорит, что там выход, — тихо сказал Лизимус, внезапно став серьёзным. — Или начало чего‑то ещё более странного.

Дрюсик посмотрел на свою команду. Они были нелепыми, шумными, ворчливыми и совершенно не приспособленными к подвигам. Жатимус готов был ругаться с самой тьмой, Скользипус хранил молчание, которое порой звучало громче крика, Лизимус излучал столько энергии, что, казалось, мог осветить весь лес, Пивдосия была готова превратить любую рухлядь в сокровище, Бздун изо всех сил старался не стать причиной катастрофы, а Гаверног будто держал на плечах тяжесть всего этого болота.

Но когда Дрюсик сделал первый шаг в сторону мерцания, он услышал, как за спиной зашуршали шаги его спутников.

— Эй, исследователь! — окликнул его Жатимус. — Не забудь записать, что я иду первым. Не потому что я храбрый, а потому что не хочу видеть ваши рожи сзади!

Лизимус тут же подскочил к нему:

— Я с тобой! Я буду смотреть вперёд и кричать: «Опасность!», если что!