Письма с чужим почерком. Книга 2

— Тогда зачем она дала нам фотографию?

— Чтобы вы уехали из «Дома имён».

Алина подошла к окну. Во дворе сотрудники проверяли машины и хозяйственные постройки. За домом тянулась мокрая дорожка к маяку. Море после ночного ветра было тёмным, с белыми рваными краями волн. На горизонте шёл грузовой корабль, такой маленький, что казался неподвижной чёрточкой.

— Она хочет не вывести нас отсюда, — сказала Алина. — Она хочет разделить. Кирилл поедет на станцию. Лиза останется ждать Машу. Людмила будет вспоминать. Денис проверять архив. Я попытаюсь удержать всех вместе. Именно так мы поступаем всегда.

— И что предлагаешь?

— Поехать всем.

Антон покачал головой.

— Это не семейная экскурсия.

— Зоя обращается к семье. Если разделимся, каждый получит свою версию. Вместе хотя бы услышим одно и то же.

Решение приняли через десять минут. Антон выделил микроавтобус и четверых сотрудников. Дом оставили под охраной. Лиза взяла Машину красную куртку — ту самую, в которой девочка была на фотографии, — и долго держала её перед собой.

— Значит, снимок старый, — сказала она.

— Почему? — спросил Кирилл.

— Потому что куртка здесь.

Эксперт осмотрел вещь. На правом рукаве обнаружилась свежая тонкая царапина, а во внутреннем кармане — билет на пригородный поезд, отправившийся вчера вечером.

— Она вернулась и оставила куртку? — спросил Денис.

— Или у неё две одинаковые, — сказала Лиза. — Осенью я купила вторую на размер больше. Маша сказала, что следующей зимой не хочет выглядеть как почтовый ящик, и спрятала её.

В шкафу второй куртки не оказалось.

Теперь фотография могла быть сделана утром.

Они выехали, когда солнце поднялось над морем. Дорога шла вдоль побережья, затем свернула в сосновый лес. В микроавтобусе пахло влажной одеждой, кофе из бумажных стаканов и пластиком новой обивки. Людмила сидела у окна. Каждая станция, каждый мост заставляли её выпрямляться, но узнавания не происходило.

Лиза держала на коленях Машин рюкзак.

— Когда она была маленькой, я складывала туда запасные носки, воду, салфетки, игрушку, пластырь и печенье, — сказала она. — Кирилл смеялся, что мы уезжаем в экспедицию. А теперь в рюкзаке наушники и одна засохшая ручка. В какой момент ребёнок становится настолько большим, что ты перестаёшь проверять, всё ли у него есть?

— Никогда, — ответила Людмила. — Ты просто начинаешь проверять тайком.

— Это не утешает.

— Я и не умею утешать. Только предупреждать слишком поздно.

Через три часа показалась заводская труба. Она оказалась ниже, чем в воспоминании Людмилы, и наклонилась набок. За деревьями тянулись чёрные остовы цехов. Станция Волково состояла из пустого кирпичного здания, двух платформ и часов, остановившихся на трёх семнадцати.

Кирилл вышел первым.

Воздух пах мокрым железом и прошлогодней травой. Между шпалами росли молодые берёзки. На стене вокзала сохранились бледные прямоугольники от снятых расписаний, а над кассовым окном кто-то недавно провёл пальцем по пыли.

— Здесь были, — сказал Антон.

Следы вели в зал ожидания. Внутри стояли четыре деревянные скамьи, печь с проржавевшей дверцей и детская коляска. Старая, тёмно-синяя, с высоким коробом. На ручке висел белый браслет с цифрой семь.

Людмила остановилась на пороге.

— Такая же коляска была у мужчины из опеки.

В коляске лежал конверт. На нём было написано имя Лизы.

— Не открывай, — сказал Кирилл.

Лиза посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что этого от нас хотят.

— А чего хочешь ты?

Три месяца назад он ответил бы: защитить тебя. Теперь понимал, что иногда защита была только более красивым названием контроля.

— Чтобы ты сама решила.

Лиза вскрыла конверт.

Внутри лежала фотография молодой Зои с девочкой лет четырёх. Ребёнок стоял спиной, но на ноге было видно родимое пятно — половина сердца.

На обороте значилось:

«Первую дочь вернули. Вторую оставили себе».

Рядом лежал маленький ключ и адрес дома в Волково.

В этот момент на старых часах дрогнула минутная стрелка. Механизм, не работавший много лет, сделал один шаг.

Из динамика под потолком раздался Машин голос:

— Мама, пожалуйста, не ищи во мне ту девочку.

Лиза бросилась к заколоченной двери служебного помещения. Кирилл успел перехватить её, прежде чем она ударилась плечом о доски.

— Маша!

Запись продолжилась:

— Воспоминание первое. Бабушка отдала ребёнка, но Зоя его не забрала.

Динамик щёлкнул.

Снаружи послышался стук колёс. По пути, который много лет считался заброшенным, приближался поезд.

Антон выбежал на платформу и замер.

Это был один вагон без номера. Он двигался медленно и совершенно бесшумно.

В окне стояла Маша.

Девочка не стучала и не звала. Она смотрела прямо на Кирилла с тем выражением, которое появлялось у неё перед признанием: упрямо поднятый подбородок, сведённые брови, губы, сжатые в тонкую линию. На стекле возле её лица был нарисован круг, перечёркнутый пополам.

Кирилл бросился вдоль платформы. Под подошвами хрустел мелкий щебень, ветер бил в лицо запахом ржавчины. Вагон шёл всего в нескольких шагах, однако расстояние не сокращалось, будто путь растягивался вместе с его бегом.

— Маша!

Девочка подняла ладонь.

Лиза выбежала следом и остановилась. Она не позвала дочь. Вглядывалась в руку за стеклом, замечая то, чего Кирилл не мог увидеть на бегу.

Последнее окно поглотила тень деревьев. Вместе с вагоном исчез и звук колёс. На платформе остался лишь Кирилл, согнувшийся и упершийся руками в колени.

На мгновение ему показалось, что в кармане звонит телефон. Он выхватил аппарат, но экран был тёмным. Это память заставила ладонь почувствовать вибрацию — такую же, как в день рождения Маши, когда ему сообщили, что Лиза родила.

Тогда он тоже бежал по длинному коридору и боялся опоздать.

Только в тот раз за дверью его ждал ребёнок.

Глава 3. Девочка в окне

Поезд прошёл мимо станции, не замедляя хода.

Кирилл успел увидеть Машино лицо, ладонь на стекле и красную куртку. Потом окно сменилось глухой металлической стеной, за ним другое, пустое, и вагон исчез за поворотом.

— За ним! — крикнул Кирилл.

Антон уже говорил по рации. Один автомобиль рванул к переезду, второй остался у вокзала. Денис поднял с платформы камень и швырнул в сторону последнего окна, будто мог остановить вагон обычной тяжестью.

Лиза не двигалась.

— Это была не она, — сказала она.

— Я видел Машу.

— Ты видел девочку за стеклом.

— Это была наша дочь.

— Она не прижала бы ладонь вот так.

Лиза показала — пальцы вместе, большой отведён в сторону.

— Маша всегда растопыривает пальцы. В детстве боялась, что иначе рука останется по ту сторону стекла. Глупость, конечно, но она до сих пор так делает.

Кирилл попытался восстановить увиденное. Красная куртка. Тёмные волосы. Бледное лицо. Ладонь. Он был уверен, потому что хотел быть уверенным.

— Манекен? — спросил Денис.

— Или другая девочка, — ответила Алина.

Антон вернулся с путей.

— Никакого поезда не было.

Кирилл указал на рельсы.

— Мы все его видели.

— Камеры на переезде показывают пустой путь. Диспетчер подтверждает: ветка разобрана в четырёх километрах отсюда.

Они подошли к краю платформы. Рельсы заржавели, между ними рос мох. Ни вибрации, ни запаха масла, ни следа недавно прошедших колёс.

Денис спрыгнул вниз и коснулся металла.

— Холодный.

— Проекция, — сказал эксперт. — На противоположной стороне установлены экраны. Динамики дали звук, низкочастотные излучатели — вибрацию.

В кустах нашли три плоских проектора и аккумуляторы. Аппаратура была современной, дорогой и настроенной заранее.

— Мы видели то, что нам показали, — тихо сказала Алина.

— Снова, — добавил Кирилл.

Лиза смотрела на пустые рельсы. Её лицо стало таким же неподвижным, как у девочки в окне.

— Но голос был Машин.

Эксперт снял динамик и передал запись на анализ. Она состояла из слов, собранных из разных разговоров. Интонации совпадали не везде: «мама» Маша произнесла когда-то весело, «пожалуйста» — сердито, «девочку» — шёпотом.

— У них много её записей, — сказал Антон.

— Откуда?

— Телефон, домашние камеры, видео из семейного архива.

— Или она сама записывала, — предположил Денис.

Лиза повернулась к нему.

— Ты можешь хоть раз не говорить худшее первым?

— Могу. Но худшее от этого не перестанет существовать.

Дом по адресу из конверта находился за бывшим заводом. Они могли дождаться сапёров, но тогда потеряли бы ещё час. Антон отправил вперёд двух сотрудников, а остальным приказал оставаться на станции.

Кирилл подошёл к часам. Большая стрелка снова замерла. Под циферблатом висел деревянный ящик с маятником, запертый тем же маленьким замком, к которому подходил найденный ключ.

— Адрес может быть отвлечением, — сказал он. — Ключ не от дома.

Лиза вставила его в замок.

Внутри, вместо механизма, лежала детская варежка. Красная, с вышитой белой птицей. Лиза узнала её сразу.

— Я связала Маше пару, когда ей было четыре.

— Вторая потерялась в торговом центре? — спросила Алина.

— Да.

В варежке оказался клочок бумаги:

«Воспоминание второе хранится там, где Лиза впервые назвала чужую женщину мамой».

Лиза перечитала дважды.

— Я не помню своего первого слова.

— Речь не о первом слове, — сказала Людмила. — О женщине, которая тебя воспитывала.

— Марине.

После экспертизы они знали: Марина была биологической матерью Лизы. Но в последние месяцы она несколько раз меняла рассказ. Сначала утверждала, что родила дома, затем назвала роддом, где в указанный день не было ни одной роженицы с её фамилией. Объясняла ошибки страхом и давностью событий.

— Она живёт в трёх часах отсюда, — сказал Кирилл.

— Жила, — поправила Лиза. — Вчера написала, что переезжает.

— Куда?

— Я не спросила.

Лиза достала телефон. Последнее сообщение Марины пришло накануне в половине десятого: «Если когда-нибудь захочешь узнать о своём первом доме, ключ под синим горшком».

— Ты удалила его? — спросил Кирилл.

— Нет. На этот раз нет.

Несмотря на страх, между ними на секунду возникло прежнее соглашение: говорить правду до того, как она станет уликой.

Марина жила в небольшом приморском городе. Её дом стоял на улице, спускавшейся к порту. Пока они ехали, погода изменилась. Тучи разошлись, мокрые поля блестели под солнцем. У придорожных домов цвели старые яблони, ещё почти голые, но уже окружённые белым светом бутонов.

Людмила сидела рядом с Лизой.

— Ты не обязана считать Зою матерью, даже если она тебя родила.

— А Марину обязана?

— Никого не обязана.

— Ты легко говоришь об этом после того, как всю жизнь решала, кто кому ребёнок.

— Поэтому и говорю. Я знаю цену слова «обязана».

Лиза отвернулась к окну. На ней был светлый свитер, слишком тонкий для холодного дня. Она несколько раз натягивала рукава на ладони — привычка, которую Кирилл замечал, когда жена хотела спрятать дрожь.

— Я помню нашу первую квартиру, — сказала она. — Жёлтые обои с мелкими ромашками. Красный холодильник. На кухне линолеум был прожжён возле батареи. Марина шила дома, и везде лежали нитки. Я называла её мамой. Не потому, что проверила документы. Просто она приходила ночью, когда мне снились кошмары.

— Этого достаточно, — сказал Кирилл.

— Для чего?

— Чтобы она была твоей матерью в той квартире.

— А сейчас?

— Сейчас решать тебе.

Дом Марины оказался старым двухэтажным зданием с балконами, оплетёнными виноградом. Штукатурка отслаивалась, но окна были вымыты, а на ступенях стояли горшки с геранью. Один — синий.

Под ним лежал ключ.

Дверь открылась без скрипа. В прихожей пахло лавандой, пылью и чем-то сладким — будто хозяйка недавно пекла пирог. На вешалке висел плащ, под ним стояли женские туфли. Марина собиралась вернуться или хотела создать такое впечатление.

— Не трогайте ничего, — напомнил Антон.

Лиза прошла на кухню.

Здесь не было жёлтых обоев и красного холодильника. Белые стены, современная мебель, узкий стол у окна. Но на столе стояла старая жестяная коробка из-под печенья. В детстве Марина хранила в ней пуговицы.

— Она всё-таки оставила, — прошептала Лиза.

Внутри лежали катушки ниток, напёрсток, сломанная брошь и восемь фотографий. На первой Марина держала новорождённую Лизу. На второй девочке было около года. На третьей она сидела на полу той самой квартиры с ромашками на обоях.

Остальные пять снимков Лиза никогда не видела.

На них рядом с Мариной стояла Зоя.

Сначала молодая, с забинтованной рукой. Затем старше. На последней фотографии, сделанной девять лет назад, Зоя держала Машину красную варежку.

— Они знали друг друга, — сказал Кирилл.

— Нет, — ответила Лиза. — Марина говорила, что никогда её не видела.

Под фотографиями лежала записка:

«Лиза, если ты читаешь это, Зоя решила забрать не дочь, а доказательство. Не верь ни одной из нас. Найди квартиру с ромашками».

— Где находилась ваша первая квартира? — спросил Антон.

Лиза назвала адрес. Дом снесли пятнадцать лет назад. На его месте построили торговый центр.

Тот самый, где четырёхлетняя Маша исчезла на два часа.

На втором этаже хлопнула дверь.

Кирилл и Антон одновременно подняли головы. Сотрудники двинулись по лестнице. Лиза осталась на кухне, сжимая фотографию так сильно, что угол впился в ладонь.

Наверху нашли открытую спальню. Окно выходило на крышу соседней пристройки. Занавеска колыхалась, хотя ветра почти не было.

На кровати лежало платье Марины, аккуратно расправленное, словно вместо женщины оставили её форму. На подушке — парик и фотография лица.

— Она меняла внешность, — сказал Денис.

В шкафу висели ещё три парика, очки без диоптрий и одежда разных размеров. На внутренней стороне дверцы были прикреплены снимки Людмилы, Алины, Лизы и Зои. Под каждым — список жестов, любимых слов и особенностей походки.

— Подставная Людмила на маяке, — сказала Алина. — Это была Марина.

Лиза покачала головой.

— Нет. Я бы узнала её голос.

— Если она всю жизнь училась быть кем-то другим, возможно, ты никогда не слышала её настоящего.

В нижнем ящике обнаружили паспорт Марины, билеты и банковские карты. Она не собиралась бежать под своим именем.

Телефон зазвонил на кухне.

Старый аппарат с диском стоял на подоконнике и не был подключён к розетке. Тем не менее звонок повторился.

Лиза сняла трубку.

— Мама?

Слово вырвалось раньше мысли.

На другом конце ответила Маша:

— Вот здесь ты впервые назвала её мамой.

— Маша, где ты?

— Я не знаю, можно ли вам сказать.

— Кто рядом с тобой?

— Женщина, которая думает, что ты её дочь.

Лиза прижала трубку к уху.

— Зоя?

— Она говорит, что её зовут Марина.

Связь оборвалась.

Лиза медленно повернулась к остальным.

На стене над столом начала отслаиваться белая краска. Под ней проступили старые жёлтые обои с мелкими ромашками.

Эта квартира и была первым домом Лизы.

Просто кто-то построил новые стены поверх старых.

Лиза прошла по комнатам ещё раз, теперь медленно. В узкой гостиной она остановилась возле окна и вспомнила, как зимой на стекле появлялись ледяные цветы. Марина нагревала монету над плитой и прижимала к морозному узору — получался круг, через который можно было смотреть во двор. Они по очереди заглядывали в него и придумывали истории о прохожих.

— Здесь стояло пианино соседки, — сказала Лиза. — Его оставили нам на хранение. Играть никто не умел, но Марина по воскресеньям нажимала одну клавишу и говорила, что дом должен услышать свой голос.

В новой гостиной пианино не было. На его месте стоял книжный шкаф. Денис отодвинул его и нашёл в стене круглую вмятину от колёсика.

— Воспоминания совпадают с комнатой, — сказал он.

— Не говори так, будто проводишь экспертизу моей жизни.

— Прости.

Лиза коснулась обоев. Они были дешёвыми, бумажными, местами пузырьками отходили от стены. Но ни одна дорогая вещь в её нынешнем доме не казалась сейчас такой настоящей.

— Если Марина украла чужую жизнь, — спросила она, — всё хорошее тоже становится украденным?

Кирилл ответил не сразу.

— Нет. Завтрак, который она тебе готовила, был настоящим. И ледяные цветы. Ложь может объяснить, почему человек оказался рядом. Но не отменяет каждый день, когда он оставался.

— Ты говоришь это мне или себе?

— Обоим.

Внизу хлопнула дверь, и по лестнице снова прошёл сквозняк. Кружевная занавеска поднялась, открыв на подоконнике тонкую полосу пыли. В ней кто-то недавно написал пальцем букву «М».

Она могла означать Машу, Марину, мать или Михаила.

В этой квартире даже одна буква имела слишком много биографий.

Глава 4. Обои с ромашками

Под белой краской сохранился целый кусок прошлого.

Лиза поддела край ногтем, и новый слой отломился тонкой пластиной. Под ним были ромашки: неровные белые цветы с жёлтыми сердцевинами, соединённые зелёными стеблями. В детстве она считала их перед сном. Если доходила до сорока, не сбившись, мама обязательно возвращалась домой.

— Не трогай, — предупредил эксперт.

Лиза убрала руку.

— Я помню царапину под окном. Я сделала её ножницами и сказала, что это кошка.

Денис направил фонарь вдоль стены. Под краской проступала вертикальная вмятина.

— Здесь?

— Да.

Она подошла к углу кухни. Пространство было другим: стену перенесли, окно сузили, дверь в коридор заложили. Но тело узнавало расстояния точнее глаз. Лиза сделала три шага к тому месту, где когда-то стоял красный холодильник, протянула руку и коснулась пустой стены.

— Тут висел календарь. Марина отмечала дни, когда приходил врач.

— Какой врач? — спросил Антон.

— Не помню лица. Только запах. От него пахло мятой и сигаретами.

Людмила и Денис одновременно посмотрели друг на друга.

— Ратников, — сказали они.

Лиза закрыла глаза. Воспоминание не вернулось картинкой. Сначала возник звук — щелчок металлического портсигара. Потом голос: «Сегодня девочка будет называть вас мамой». И Маринин ответ: «Она и так называет».

— Мне здесь меняли память? — спросила Лиза.

— Возможно, проверяли результат, — сказал Денис.

— Какой результат?

Людмила отодвинула стул и нашла под линолеумом край старого покрытия — коричневого, с тёмными квадратами.

— Такие квартиры использовали после санатория. Детей нельзя было сразу отдавать в обычные семьи. Их помещали к подготовленным женщинам и наблюдали, какие воспоминания сохранятся.

— Марина была подготовленной женщиной?

— Или такой же жертвой.

Лиза усмехнулась.

— В нашей семье это удобное слово. Жертва. Оно всё объясняет и ничего не отменяет.

Антон приказал вскрыть стену, за которой раньше находилась дверь. За двумя слоями кирпича обнаружили узкую кладовую. Воздух внутри был сухим, пах старой бумагой и мышами. На полках стояли банки с выцветшими этикетками, детские книги и коробки из-под обуви.

В первой лежала одежда Лизы: голубое платье с кружевным воротником, шерстяные колготки, маленькие сандалии. Марина сохранила даже сломанный ремешок.

Лиза подняла платье. Ткань стала жёсткой, кружево пожелтело. На подоле темнело круглое пятно.

— Варенье, — сказала она. — Смородиновое. Мама ругалась, потому что платье было чужим.

— Чьим?

— Не знаю. Она сказала: «Нам его дали только на фотографию».

Во второй коробке оказались медицинские карты детей. Имена зачёркнуты, вместо них — номера. Семь, семнадцать, триста семнадцать. В карте с цифрой семь возраст ребёнка менялся трижды. Сначала шесть месяцев, потом три дня, затем один год.

— Так не бывает, — сказала Лиза.

— Бывает, если карта принадлежала нескольким детям, — ответила Алина.

На последней странице стояла подпись Марины и запись Ратникова: «Материнская фиксация сформирована. Объект реагирует на голос. Замена биографической привязанности завершена».

Лиза опустилась на пол, всё ещё держа платье.

— Я любила её потому, что меня научили?

Кирилл сел рядом.

— Ты любила её, потому что жила с ней.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но если лекарствами можно было бы создать любовь, Виктор заставил бы всех любить себя.

Эта мысль оказалась простой и поэтому убедительной. Лиза прижала платье к груди, но не заплакала.

В третьей коробке нашли кассеты. На каждой дата и одно слово: «мама», «дом», «пожар», «окно». Последняя называлась «Маша» и была записана девять лет назад.

В спальне сохранился старый кассетный магнитофон. Пластик пожелтел, кнопка воспроизведения западала. Денис очистил головку, несколько раз прокрутил ленту и нажал.

Сначала зашипел шум. Потом заговорила четырёхлетняя Маша.

«Тётя сказала, что мама не настоящая».

Голос взрослой женщины спросил:

«А кто настоящая?»

«Та, которая помнит меня до рождения».

«Как её зовут?»

«Не скажу».

«Почему?»

«Она пока не родилась».

Запись прервалась тремя ударами.

Лиза закрыла рот ладонью.

— В тот день в торговом центре она вернулась и всю ночь говорила о женщине без возраста. Я решила, что это выдуманная подруга.

На ленте снова появился голос. Теперь говорила Марина:

«Зоя, оставь девочку. Она не имеет отношения к нам».

Другая женщина ответила:

«Каждый ребёнок имеет отношение к тому, что мы сделали».

— Это голос Зои? — спросил Антон.

Людмила попросила повторить.

— Похож. Но она говорит слишком отчётливо. После ожога у Зои была повреждена гортань, к вечеру голос становился хриплым.

Запись сделали в половине десятого вечера. Женщина не хрипела.

— Марина могла играть Зою, — сказала Алина. — В шкафу нашли материалы для подражания.

— Тогда кто играл Марину? — спросил Денис.

На кассете разговаривали две женщины одновременно.

Эксперты начали сравнение голосов. Кирилл вышел на балкон. С него было видно море между крышами: узкая синяя полоса, портовые краны и чайки, кружащие над рыбным рынком. Внизу женщина поливала герань, мальчик катил велосипед по тротуару. Обычный день продолжался в нескольких метрах от квартиры, где чужие люди переписывали детство.

Алина вышла следом.

— Ты опять собираешься уйти один?

— Просто дышу.

— У тебя лицо человека, который уже выбрал дверь.

Кирилл опёрся ладонями о холодные перила.

— Я должен искать Машу, а вместо этого считаю ромашки на старых обоях.

— Именно этого она просит. Найти не место, а воспоминания.

— А если пока мы послушно решаем загадки, её увозят дальше?

— Тогда Зоя не стала бы тратить годы, чтобы привести нас сюда. Ей что-то нужно от семьи.

— Лиза.

— Возможно.

— Если Зоя считает Лизу дочерью, почему забрала Машу?

— Потому что взрослую дочь нельзя заставить прийти. За ребёнком она придёт сама.

Кирилл посмотрел через стеклянную дверь на Лизу. Она сидела на полу среди коробок, а Людмила осторожно расправляла рядом голубое платье. Две женщины, которых всю жизнь назначали матерями и дочерьми, впервые не пытались определить друг друга.

— Я не позволю Лизе обменять себя на Машу.

— А она не позволит тебе решать за неё.

— Значит, поссоримся.

— Значит, впервые поссоритесь честно.

Эксперт позвал их. Женский голос, названный голосом Зои, оказался синтезированным из старых записей. Второй принадлежал Марине.

— Марина разговаривала с записью, — сказал Антон. — Или отвечала человеку по громкой связи.

На кассете после паузы нашёлся ещё один фрагмент:

«Если девочка вспомнит письмо, начинайте второй цикл».

Говорил мужчина. Голос был искажён, но Кирилл узнал интонацию Виктора.

— Значит, программа следила за Машей с четырёх лет, — сказала Лиза.

— Или использовала её как проверку, — ответил Денис. — Ребёнку показали письмо и затем стёрли воспоминание. Если оно вернётся само, метод коррекции не работает.

— Какое письмо?

В коробке с кассетами обнаружили пустой конверт. На нём детской рукой было написано: «Бабушке Людмиле после её смерти».

Первое письмо первой книги пришло именно в таком конверте.

— Маша действительно его написала, — сказал Кирилл.

— Адресовала, — поправила Алина. — Текст мог дать кто-то другой.

На внутренней стороне клапана сохранились следы воска и волокна красной шерсти — той же, из которой Лиза связала варежки.

— Она спрятала письмо в варежку, — поняла Лиза. — В торговом центре Зоя попросила её написать адрес и убрать конверт. Потом варежка осталась у них.