Крытый фургон

Борцовские захваты фронтирсменов были немногочисленны и примитивны, но действенны в руках мастеров; и не было ни одного мальчишки, который не изучал бы все эти приёмы как святыню — в те времена, когда физическая доблесть была самым достойным восхищения качеством мужчины.

Каждый боец пробовал рывок вперёд с подсечкой, что порой срабатывало против не слишком опытного противника; но эти азы не принесли результата ни тому ни другому. Банион уклонился и вошёл в захват через бедро, так стремительно, что Вудхулл оторвался от земли. Но инстинкт подсказал тому ухватиться одной рукой за воротник врага. Он широко расставил ноги и отбросил вес в сторону, так что всё же устоял на ногах. Он хорошо знал: человек должен во что бы то ни стало держаться на ногах. Горе тому, кто упадёт, когда бой без правил! Ответом ему стал змеиный рывок вплотную в объятия противника, стремительный бросок ноги между ног другого — «виноградная лоза», приём, который порой срабатывал, если выполнить его быстро.

Выполнено это было быстро, но не сработало. Другой раздвинул ноги, навалился на него — и в мгновение ока ответил страшным паховым захватом фронтира, о котором иные хвастались, что от него в их руках не спасётся никто. Вудхулла бросило наземь, но он вырвался, поднялся, снова кинулся вперёд и сцепился заново; так что они снова стояли тело к телу, тяжело дыша, красные, дикие, как всякий бьющийся зверь, и ещё безжалостнее. Секунданты все стояли на ногах, едва дыша.

Они толкались, испытывая друг друга в чистой пробе сил, и каждый ощущал непреклонную силу другого. Но дыхание Баниона по-прежнему было ровным, взгляд его не выказывал тревоги за исход. Оба теперь были в крови, и сами, и одежда. И тут одним взмахом чаша весов накренилась против бросившего вызов, дерущегося насмерть.

Банион схватил противника за запястье и, стремительно, точно вспышка, пригнулся, повернувшись к нему спиной и заведя руку врага себе через плечо, слегка развернув её так, что локтевой сустав оказался под угрозой, и боль должна была быть невыносимой. Это был один из приёмов джиу-джитсу, открытый заново, быть может, в это самое мгновение; во всяком случае, новый приём для борцовской школы фронтира.

Секунданты Вудхулла увидели, как на его лице проступила гримаса боли, увидели, как он вздрогнул, как он изогнулся, как поднялся на цыпочки. Затем внезапным приседающим рывком Банион бросил его во весь рост перед собой, на спину! Прежде чем тот успел шевельнуться, он уже был сверху, прижимая его к земле. Из шести наблюдавших вырвался глухой ропот.

При обычном падении человек мог бы перевернуться, мог бы вырваться. Но Вудхулл сам обрёк себя на гибель, объявив бой без правил. Одноглазые люди, обычно старики, в этот день припоминали разговоры о древней и ужасной войне минувшего поколения, когда единственной целью было уничтожение противника и любое средство считалось честным, коли бой шёл без правил.

Но секунданты обеих сторон не подняли и руки, когда увидели, как большие пальцы Уилла Баниона вдавились в верхний край глазниц его врага.

— Признаёшь, что довольно? — выдохнул победитель.

Стон вырвался из беспомощного тела внизу.

— Я ли лучший? Одолел ли я тебя? — потребовал голос сверху, по предписанной формуле.

— Давай — делай своё! Вырви ему глаз! — свирепо скомандовал Билл Джексон. — Он же сам тебе сказал: без правил! Только не медли!

Но победитель вскочил на ноги, стряхнул кровь с собственных глаз, покачнулся.

Руки поверженного врага закрывали его глаза. Но даже когда его люди подбежали, наклонились и отвели эти руки, победитель воскликнул:

— Не стану! Говорю вам, я не стану тебя калечить, без правил там или с правилами! Вставай!

Так Вудхулл узнал, что глаза его пощадили, какой бы ни была боль в истерзанных нервах вдоль глазничной кости.

Он поднялся на колени, затем на ноги, лицо его было мертвенно-бледным от внезапного осознания поражения, и хуже того — от великодушия победителя, если можно было так это назвать. Унижение было горше боли. Он пошатнулся, всхлипывая.

— Не приму от тебя никакого подарка!

Но теперь между ними встали свои же люди, каждый к своему. Юный Джед Уингейт оттолкнул назад своего.

— Кончено! — сказал он. — Не будешь ты больше драться с человеком, который тебя отпустил. Ты бит, и по твоим же собственным словам могло быть куда хуже!

Сам он подал Уиллу Баниону его куртку.

— Сходи за ведром воды, — сказал он Келси, и тот удалился.

Банион отошёл в сторону, избитый и бледный под собственными ранами.

— Не хотел я драться с ним таким манером, — сказал он. — Я оставил ему глаза, чтобы он мог снова меня видеть. Если он захочет, я готов встретиться с ним любым способом. Надеюсь, он не затаит злобы.

— Дурак ты! — сказал старый Билл Джексон, отводя Баниона в сторону. — Знаешь ли ты, что говоришь? Покуда он там лежал, я разглядел подошвы его сапог. Щегольские, доложу я тебе, с небольшими такими каблучками! Эта скотина убьёт тебя в темноте, Уилл. Надо было выколоть ему оба глаза!

Внезапный звук заставил всех обернуться. Затрещал подлесок, раздался женский крик. У края огромного дерева стояла фигура, которой там быть не полагалось. Все замерли, лишившись дара речи.

Это была Молли Уингейт, теперь она стояла перед ними всеми, переводя взгляд с одной окровавленной, обнажённой фигуры на другую. Она увидела, как Сэм Вудхулл стоит, всё ещё держась руками за лицо; уловила какой-то смысл в словах Джексона, услышанных, когда она вошла на поляну.

— Ты! — вспыхнула она, обращаясь к Уиллу Баниону. — Ты хотел выколоть человеку глаза! Зверь!

ГЛАВА X. СТАРЫЙ МИССУРИ

Молли Уингейт переводила взгляд с одного на другого в группе молчаливых, пристыженных мужчин. В недоумении она снова обернулась к победителю этой дикой схватки.

— Ты!

Уилл Банион подхватил свою одежду, отвернулся.

— Ты права! — сказал он. — Я был зверем! Прощай!

Мгновение спустя Молли обнаружила, что осталась одна, если не считать брата.

— Джед, что здесь произошло? — потребовала она ответа.

Джед сделал глубокий, прочувствованный откус табачной жвачки.

— Ну, был у них тут небольшой спор, — сказал он наконец. — Ревность, поди, какая-то, вроде того, знаешь ли — из-за места в караване, или ещё чего. Это дело мужское. Тебе тут делать нечего было.

— Но это же был позор!

— Может, и так.

— Кто это затеял?

— Оба. Мы тут только за тем были, чтоб всё честно прошло. Мужчинам иной раз драться приходится.

— Но не как звери, не хуже дикарей!

— Ну, дико было, местами, сестрёнка, что верно то верно.

— Они говорили — про глаза — ох!

Девушку передёрнуло, руки её потянулись к собственным глазам.

— Да, объявили без правил. Будь на его месте кто другой, Сэм Вудхулл сейчас бы горько пожалел. Тот, другой, бросил его наземь начисто и держал его прижатым, но отпустил. Он ничуть не тронул глаза Сэма, только слегка прищемил ему голову. Имел полное право, да не стал. Дело надо было решить, и решили его честно, даже более чем честно — им.

— Но, Джед, — тут в ней заговорила извечная женская натура, — так кто же на самом деле победил?

— Уилл Банион, я ж тебе сказал! Ты его оскорбила, и он ушёл. Раз уж ты явилась туда, где тебе вовсе не были рады, думаю, лучшее, что ты можешь сделать, — вернуться к своему фургону и там оставаться. Что с катанием на лошадях, на которых тебе не следовало кататься, что с разглядыванием драк, в которых ты ни черта не смыслишь, — думаю, довольно уже ты натворила бед. Пошли!

— Прайс, — сказал Билл Джексон степенному молчаливому человеку, шагавшему с ним к каравану, за дуэльной поляной, — это дело решило всё. Наши миссурийские фургоны больше не пойдут под началом такого человека, как Сэм Вудхулл. Мы его никаким боком не выбирали — его назначили. По большей части выбранное лучше назначенного. А я и прежде видал: не удержится человек на тропе, коли не годен. Мы выберем себе в капитаны Уилла Баниона, а вы, ребята, ступайте к чёрту. Мы затем в путь и тронулись, чтобы в Орегон дойти.

— Но это же значит, что караван раскалывается!

— Уж это точно! Он уже сейчас расколот. Но либертийских фургонов достаточно, чтоб пройти и без чьей-то помощи. Мы весь остальной этот караван могли бы поколотить, коли понадобится, не говоря уж об индейцах время от времени.

— Сегодня же ночью, — заключил он, — мы двинемся вверх по реке, а вам, ребята, оставим лодку и весь Папинский паром, переправляйтесь как хотите. Нет такого человека, снаряжения, реки или краснокожего, которого Старый Миссури не одолел бы, бери их как есть, пусть хоть сами назначают захваты да правила. Мы вам это уже доказали. И ещё докажем. Так что прощайте. — Он протянул руку. — Ты помог нам всё по-честному провести, и ты человек честный, будем скучать. Коли понадобится помощь — приходи к нам. А Старому Миссури помощь не понадобится.

— Что ж, Вудхулл сам-то из ваших, миссурийцев, — заметил Прайс.

— Да, да только не той породы вышел. А вот майор Банион — той самой. Это я его заставил драться на кулаках, а не оружием. Не хотел он, да у меня своя причина была. Доволен я и спокоен, как оно всё обернулось. Коли Уилл ту девицу больше не увидит — так она того и не стоила, чтоб на неё смотреть.

— Полковника Уильяма Баниона вы найдёте во главе его собственного каравана. Он человек годный, он это доказал в бою — вот доказал так доказал.

ГЛАВА XI. КОГДА ВЕСЬ МИР БЫЛ МОЛОД

Молли Уингейт стояла на коленях у своего очага на следующее утро, а муж её тем временем нетерпеливо дожидался завтрака. По всему скоплению тесно составленных фургонов поднимался нестройный гул деятельности у сотни таких же очагов.

— Где Молли-младшая? — потребовал ответа Уингейт. — Пора уже сниматься и трогаться.

— Она с Джедом пошли за скотом. Ну, ты же слышал вчерашние новости. Тебе придётся найти кого-то другого, чтобы вести стадо. Если каждая семья погонит свой собственный гуртовой скот сама, всё перемешается вконец. Либертийские фургоны снялись ещё на рассвете. Ну хоть лесопилку да лодку нам оставили.

— Сэм Вудхулл, тот спешит обогнать миссурийцев, — добавила она. — Говорит, возьмёт лодку так и так, а такую грабительскую цену, что запрашивают эти кау, платить не станет.

— Одно скажу: хоть бы уже переправиться, — проворчал Уингейт, склоняясь над сковородой с беконом.

— Ха! Вот и я о том же — я, и мой комод, и мои куры. Да уж, повозишься тут немного, вы, мужчины, и до того же дойдёте, до чего дошёл ваш прежний начальник над скотом: побольше лодок строить будете, поменьше вплавь пускаться. Жалко, что он от нас ушёл.

— Из-за девчонки это, — назидательно сказал муж.

— Да. Но, — с мрачной усмешкой, — из-за одной ссоры разлуки не бывает.

— Она же как обещанная Сэму Вудхуллу, Молли, и ты это знаешь.

— Пока его не отделал полковник Банион.

— Полковник! Хорошо дело для офицера! Вудхулл мне сказал, что споткнулся, а тот, второй, оказался сверху и чуть не выдавил ему оба глаза. И ещё много чего мне рассказал. Банион — предатель, раскалывает караван. Без таких мы и обойдёмся.

— Обойдёмся ли? — возразила жена. — Мне вот подумалось…

— Не важно, что тебе там подумалось. Он из тех непокорных, строптивых — приказов не признаёт, вечно смуту заводит. Мы этой шайке ещё покажем. Я велел построить ещё три плоскодонки да проконопатить швы в ящиках фургонов.

И вправду, план переправы Баниона в конце концов был воплощён, и хотя тем временем река спала на фут, от попытки перейти вброд всей массой отказались. Мало-помалу лагеря фургонов собирались на северном берегу, каждая семья разбирала свои пожитки, участвуя в общем sauve qui peut — спасайся кто может.

О миссурийской колонне вестей не было, но ходил слух, что они переправляются медленно, одной лодкой да своими сдвоенными ящиками фургонов, обшитыми шкурами. Вудхулл рвался вперёд, обогнать этот отряд, севернее. У него были на то личные причины. Не слишком довольный улыбками, которыми встречали его объяснения насчёт синяков на лице, он вдруг решился взять с собой отряд из своих ближайших соседей и приверженцев и вырваться вперёд миссурийцев. Своё решение он объяснил необходимостью разведочного отряда — разыскать траву и воду.

Большинство из тех, кто к нему присоединился, были неженатые мужчины, из беспокойного сорта. Семейных фургонов среди них не было. Они заявляли о своём намерении идти быстро и налегке, пока не доберутся до бизоньих мест. Этот отряд выступил раньше главного каравана, который ещё не завершил переправу через Кау.

— Трогай! Тро-о-о-гай! — донеслась наконец вновь скорбная команда по цепи.

Она достигала ушей иных, кто не желал повиноваться. Караван начал распадаться прямо на старте. Тоска, навеянная долгой задержкой у брода, у некоторых обернулась настоящим страхом, граничившим с паникой. Одни отряды соседей говорили, что весь караван должен дожидаться военного сопровождения; другие заявляли, что дальше на запад не пойдут, а повернут назад и осядут здесь, где земля так хороша. Третьи говорили, что всем следует стоять здесь, при хорошей траве и воде, покуда не придёт весть от каравана из долины Платт и покуда не решат окончательно, что делать. Несмотря на все усилия начальства, общее движение растянулось на две-три мили. Быстрая утрата порядка, эти преждевременные разделения каравана не предвещали ничего доброго.

Теперь начали сказываться и обычные тяготы пути. Днём их одолевал целый мор зеленоголовых мух и крылатых муравьёв, а ночью комары превращались в почти невыносимую напасть. Женщины и дети не могли спать, лошади всю ночь стонали под тучами мучителей, что на них слетались. Как ни рано было в году, солнце порой пекло нестерпимым жаром, а порой зной разрешался свирепыми грозами с громом, градом и ливнем. Все стихии, все обстоятельства словно сговорились предостеречь их — повернуть назад, пока не поздно, ибо на деле они пока едва переступили порог равнин.

Весенние дожди местами размягчали почву, так что в речных долинах порой приходилось мостить гати. Высокая вода делала опасными и трудными даже мелкие броды, и все знали, что между ними и Платтом лежит несколько сильных и своенравных рек, текущих в целом на юго-восток, которые великой орегонской дороге неизбежно предстояло пересечь.

Они всё ещё находились в восточной части нынешнего штата Канзас, одной из прекраснейших и щедрейших по плодородию частей страны, как утверждали все ранние путешественники. Земля лежала чередой обрамлённых лесом долин и открытых прерийных гряд. Рощи ореха, дуба, гикори, вяза, ясеня попадались сперва часто, постепенно уступая, дальше к западу, всё большей доле тополя, ивы и осокоря. Белый кизил сменялся зарослями дикой сливы, там и сям разбросанными. Дикие тюльпаны, жёлтые или пёстрые; колокольчик, дикая жимолость, люпины — ещё не совсем в цвету — шиповник и всё гуще встречающаяся дикая роза оживляли непрестанно меняющийся пейзаж. Дичи всякого рода было несказанно много — олени и индейки в каждой низине, тысячи тетеревов на холмах, огромные стаи бекасов и ржанок, даже стайки зелёных попугайчиков, которых тогда водилось немало на этой широте. Реки изобиловали промысловой рыбой. Вся природа была щедра и снисходительна.

Мужчины и женщины сетовали, что оставляют лежать впустую такую богатую и прекрасную землю. Никто из них не видал края привлекательнее. Многих охватывали и чувства нежности, и грусти. Тоска по дому ещё не отпустила. Это напряжённое состояние нервов, вкупе с тяготами пути, порождало то физическое раздражение, что неизбежно в любом деле неопытных первопроходцев. Путаница, разлад, возникавшие из-за самых пустячных обстоятельств, перерастали в раздражительность, неучтивость, перебранки и интриги, как случалось и во многих других, более ранних караванах. В вавилонском гвалте утренних сборов, среди рёва и беготни скота, увиливающего от ярма, теперь всё чаще проявлялись себялюбие и всё реже — дружеская уступчивость, и люди встречались, не здороваясь, даже так рано в пути.

Идею о четырёх параллельных колоннах давно оставили. Строй распался, и порой длинный караван, растянувшись по впадинам и возвышенностям прерии, тянулся отрядами по миле длиной, каждый из которых час от часу становился всё угрюмее и всё независимее. Загнанные волы теперь начали падать. К тому времени, как достигли настоящих прерий, погибло уже больше двух десятков волов. Они повторяли путевую историю, засвидетельствованную путешественниками того времени.

Личные и семейные неурядицы тоже делали разделение всё более естественным. Многие страдали от лихорадки; горячка была весьма обычным делом. Одна старуха за семьдесят лет однажды ночью умерла и была похоронена у обочины на следующий день. Через десять дней после выступления у одной пары, направлявшейся в Орегон, родились близнецы. Немало было маленьких детей, многие на руках, и они заболевали. По той или иной причине фургоны то и дело выбывали из строя. Иным приходилось трудно поспевать за остальными, необъезженные волы явно страдали под грузом, слишком тяжёлым для их тягловой силы. Это отнюдь не было единой, сплочённой армией, эта устремлённая на запад волна первых людей с плугами. Всё это тяжким грузом ложилось на душу Джесси Уингейта, который день ото дня становился всё мрачнее и суровее.

По мере продвижения каравана начали появляться стада антилоп. Полосатых прерийных сусликов сменили поселения бесчисленных лающих луговых собачек, любопытных для глаз новоприбывших. По ночам вой и рычание серых волков теперь регулярно вплетались в хор койотов и голоса сов и козодоев. Мало-помалу, день за днём, цивилизация оставалась позади, и надобность в организации становилась всё насущнее. И всё же исходный караван практически распался на три отдельных части, не пройдя и полутораста миль от места старта, хотя основная масса каравана держалась при отряде Уингейта и начинала складываться, по крайней мере, в некое подобие терпимости друг к другу.

При хорошей погоде, как писали и другие путешественники, и вправду невозможно было избежать чувства воодушевления от этой смелой, вольной жизни. На вечернем привале открывалась картина, достойная кисти любого художника мира. Продолговатый загон фургонов, белые палатки, множество костров создавали зрелище дивного очарования и силы. Порой в поле зрения одновременно, под охраной на вечернем выпасе по свежей молодой траве, могло находиться до двух тысяч голов скота. В фургонном селении мужчины, женщины и дети хлопотали по хозяйству, точно у себя дома. Праздности в караване было немного, и в самом деле, среди людей царили немалая серьёзность и благочестие. У одного костра молодые парни могли распевать старые довоенные баллады про Граймса и другие потешные куплеты; но с равной вероятностью тут же рядом можно было услышать, как какое-нибудь семейство поёт священные гимны. Странную картину являло всё это, в странной обстановке, в новой атмосфере, здесь, на пороге пустыни.

ГЛАВА XII. ПОВЕСТЬ МЁРТВЫХ

Дикий край, теперь уже совсем рядом, вскоре дал о себе знать. Конные разведчики Уингейта выехали перед полуднем одного из дней, намереваясь выбрать место для лагеря у брода Биг-Вермилион. Пройдя вперёд четыре мили, они неожиданно столкнулись с разведчиком миссурийской колонны Биллом Джексоном, который обогнал уингейтовский караван по своему собственному короткому пути, отправившись вперёд в одиночную разведку. Теперь он мчался галопом, и то, что он сказал, послало их всех обратно во весь опор к голове уингейтовской колонны.

Джексон, скача впереди, подъехал, подняв руку в знак остановки.

— Боже мой, кэп, останови караван! — крикнул он. — Женщинам и детям нельзя видеть то, что там впереди!

— Что стряслось — где? — потребовал ответа Уингейт.

— В трёх милях, у воды, где они стояли позапрошлой ночью. Там десять человек, а прочие пропали. Фургоны Вудхулла, да только его самого там нет. Фургоны сожжены, мулы стоят со стрелами в боках, остальные все мертвы, кроме немногих. Это пауни!

Начальники колонн все разом пустили коней вскачь вперёд, увидев первыми то, что позже увидел и почти весь остальной караван, — мерзостное зрелище индейской войны на равнинах.