Ледяной меч воина

Нападавшие замерли на месте, как громом пораженные, и их лица, еще мгновение назад искаженные злобой и жадностью, теперь выражали лишь животный, неописуемый ужас. Они ожидали встретить безоружного путника, или, в крайнем случае, обычного наемника с мечом, каких много бродяжничает по дорогам Севера, но это... Это было нечто совершенно иное, нечто, что не укладывалось в их примитивное понимание мира. Даже в их затуманенных алкоголем и жаждой легкой наживы головах что-то тревожно заскрипело, заворочалось, и древний, как сам мир, инстинкт самосохранения, дремлющий в каждом живом существе, вдруг завопил о смертельной опасности, о том, что им не следовало связываться с этим человеком.

— Умоляюще прошу, — прошептал Кайран, и его голос, тихий и ровный, усиленный внезапно наступившей тишиной, прозвучал в этом темном проулке не менее зловеще, чем вид его ледяного оружия. — Не заставляйте меня кормить его раньше времени.

Но было уже поздно. Главарь, ослепленный жадностью, уверенный в своем численном превосходстве и, возможно, просто слишком глупый, чтобы вовремя осознать свою ошибку, с диким, звериным ревом бросился вперед, взмахнув своим тесаком, целясь Кайрану в голову, и этот его отчаянный, смертоносный рывок был продиктован не храбростью, а тупым, животным отчаянием. Кайран даже не сдвинулся с места, он лишь слегка, почти незаметно, довернул корпус, пропуская грубый, размашистый удар противника мимо себя, и его меч, не издав ни единого звука, прочертил в воздухе короткую, точную, смертоносную линию, которая была почти невидима глазу.

Ржавый тесак с глухим стуком упал на обледенелую землю вместе с рукой, все еще сжимавшей его рукоять, и этот звук, глухой и окончательный, прозвучал в тишине проулка, как приговор. Главарь взвыл от боли и ужаса, отшатнувшись назад, прижимая к груди обрубок руки, но крови не было, ни единой капли, потому что место среза было мгновенно заморожено, покрыто толстой коркой льда, словно его окунули в жидкий азот. Двое других застыли в ужасе, не в силах пошевелиться, не в силах поверить в то, что они только что увидели, и их лица, бледные, как снег, выражали ту крайнюю степень страха, которая парализует волю и превращает людей в беспомощных истуканов. Меч в руке Кайрана тихо зазвенел, издав тонкий, пронзительный звук, похожий на далекий хруст ломающегося льда, и этот звук, казалось, проник в самые глубины их душ, обдав их ледяным холодом. Меч был доволен, он попробовал душу, но не насытился, его голод лишь разгорелся от этой первой жертвы.

Кайран сделал шаг к упавшему главарю, который корчился на земле, скуля от невыносимой боли, и его стоны были полны такой муки, что могли бы разжалобить даже камень. Он не смотрел на него, его равнодушный взгляд был устремлен на двух оставшихся, на этих застывших от ужаса свидетелей его темной силы.

— Бегите, — сказал он им ровным, бесстрастным голосом, — и расскажите всем, что вы видели. Пусть в Торнхейме знают: плата за проход — это не деньги.

Их как ветром сдуло, они бросились прочь из проулка с такой скоростью, на какую только были способны их подкашивающиеся от страха ноги, и вскоре их шаги затихли в лабиринте улиц. Кайран подошел к главарю, который уже не кричал, а лишь тихо, жалобно скулил, глядя на него снизу вверх полными слез и невыносимой боли глазами, в которых не было ничего, кроме животного ужаса перед неотвратимостью приближающейся смерти.

— Пожалуйста... — прошептал он разбитыми губами.

— Ты хотел плату, — ответил Кайран, и в его голосе не было ни злости, ни удовлетворения, ни жалости, только холодная констатация факта. — Вот она.

Удар был мгновенным и точным, ледяное лезвие пронзило сердце бандита, и его тело в одно мгновение, прямо на глазах, обратилось в ледяную статую, чтобы в следующую же секунду, с тихим, стеклянным звоном, рассыпаться на тысячу сверкающих, мельчайших ледяных осколков, которые тут же были подхвачены налетевшим порывом ветра и унесены в темноту, заметая последние следы. Кайран вложил меч в ножны, и клинок, этот невесомый, но невыносимо тяжелый груз, снова лег на его плечи, напоминая о своем присутствии. «Он голоден», — вспомнил он слова старого гнома, и да, он действительно был всегда голоден, этот проклятый клинок, и его голод мог быть утолен только кровью и смертью.

Он покинул город через северные ворота, где сонная, продрогшая до костей стража, закутанная в рваные тулупы, даже не удосужилась посмотреть в его сторону, предпочитая жаться к огню жаровни, нежели выходить на пронизывающий ветер. Дорога вела через заснеженный, безмолвный лес, где деревья, одетые в тяжелые белые шубы, стояли вдоль дороги, словно безмолвные, застывшие стражи, и их заснеженные ветви, склоняясь под тяжестью снега, образовывали над дорогой причудливую арку. Скрип снега под его сапогами был единственным звуком, нарушавшим величественную тишину ночного леса, и этот мерный, ритмичный звук успокаивал, позволял сосредоточиться на предстоящей задаче. Где-то вдалеке, в глубине леса, ухнула сова, ее крик, резкий и одинокий, прозвучал в тишине как предостережение, а может быть, это был и не сова вовсе, а кто-то пострашнее, потому что этот лес был старым и диким, он хранил свои собственные, темные тайны.

Через час быстрого, размеренного шага он увидел впереди, на фоне светлеющего от луны неба, очертания поместья. Оно стояло на небольшой возвышенности, окруженное высоким частоколом из заостренных бревен, которые были вкопаны в землю с наклоном наружу, и в окнах двухэтажного дома, построенного из темного камня, горел свет. Барон не спал, что было Кайрану на руку, потому что застать свою жертву врасплох было бы слишком просто, а он, сам того не признавая, ценил в своей работе определенную долю риска. Может быть, этот человек, обремененный своей черной совестью, чувствовал приближение своей неминуемой смерти, а может, он просто пировал, празднуя очередную свою победу над беззащитными гномами, но для Кайрана это не имело ровным счетом никакого значения, потому что исход этой ночи был уже предрешен.

Он не стал таиться и ждать глубокой ночи, не стал изобретать хитроумных планов проникновения, потому что время, потраченное на излишние раздумья и колебания, — это время, потраченное впустую, а лишнее ожидание лишь притупляет чувства и снижает шансы на успех. Он подошел к массивным, окованным железом воротам, за которыми мерцал тусклый свет факелов, и два стражника с алебардами, закутанные в плащи, лениво курили трубки, переговариваясь о чем-то, и их фигуры, освещенные пламенем факелов, отбрасывали длинные, уродливые тени на заснеженную землю. Увидев одинокого путника, вышедшего из леса, один из них насторожился и снял алебарду с плеча.

— Кто идет? — крикнул он, и его голос, грубый и хриплый, прозвучал в ночной тишине как окрик часового.

— Послание для барона Ольсена, — ответил Кайран, не останавливаясь и не сбавляя шага.

— От кого? — спросил второй, прищурившись и вглядываясь в темноту.

— От Старейшины с гор, — сказал Кайран, и эти слова произвели на стражников эффект разорвавшейся бомбы.

Стражники испуганно переглянулись, потому что визит гномов в это поместье, да еще в такой поздний час, был последним, чего они могли ожидать, и сама мысль о том, что им, возможно, придется иметь дело с разъяренными жителями гор, приводила их в трепет, ибо они знали, что гномы не прощают обид и не забывают зла. Пока они соображали, что им делать, как реагировать на это неожиданное появление, Кайран молниеносно сократил дистанцию, преодолев разделявшее их расстояние в несколько быстрых, бесшумных шагов, и его меч снова покинул ножны, описав в воздухе широкую, сверкающую дугу, которая застала обоих стражников врасплох. Они умерли мгновенно, даже не успев вскрикнуть, не успев оказать никакого сопротивления, и их тела, обращенные в ледяные изваяния, с глухим, ледяным звоном осели на заснеженную землю, рассыпавшись на осколки.

Ворота были заперты изнутри на тяжелый засов, но калитка рядом, предназначенная для прислуги, оказалась не заперта, и он беспрепятственно вошел во двор. Его не волновала скрытность, он не пытался таиться в тенях, потому что знал, что скоро поднимется тревога, что его обнаружат, но ему было всё равно, потому что страх, животный, парализующий страх, — это тоже оружие, возможно, даже более сильное, чем сталь. Пусть они видят его, пусть они бегут в панике, пусть они расскажут всем о том, что произошло в эту ночь, о том, как смерть пришла за их хозяином, ибо страх, посеянный в их сердцах, будет распространяться быстрее любого пожара.

Во дворе было пусто и тихо, только собаки, огромные, лохматые псы, почуявшие холод, исходивший от его ледяного клинка, жалобно заскулили в своей будке и тут же смолкли, забившись в самый дальний угол, спрятав носы в солому, потому что их животный инстинкт был сильнее страха перед хозяином. Он толкнул тяжелую дубовую дверь главного дома, и она, к его удивлению, оказалась не заперта, что было еще одним свидетельством самонадеянности и беспечности барона. Внутри было тепло, даже жарко, и пахло дорогими пряностями, воском и ароматическими маслами, что было резким контрастом с убожеством и нищетой, царившими за стенами этого дома. Дорогие гобелены с искусно вытканными сценами охоты и битв висели на стенах, призванные демонстрировать богатство и власть хозяина, а в большом зале, куда он вошел, в камине потрескивал огонь, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени, которые, казалось, жили своей собственной, тайной жизнью. Его шаги были абсолютно беззвучны на толстом, пушистом ковре, устилавшем пол, и он прошел через прихожую в большой зал, не издав ни единого звука.

Барон Ольсен сидел за массивным столом в полном одиночестве, и его грузная фигура, облаченная в богатый, расшитый золотом халат, казалась еще более массивной и отталкивающей в свете камина. Перед ним стоял хрустальный графин с вином и наполовину опустевший кубок, а его лицо, одутловатое, с багровыми прожилками на щеках и носу, обрамленное жидкими седыми волосами, выражало тупое самодовольство и скуку. На шее у него висела массивная золотая цепь, символ его власти и богатства, которая поблескивала в свете огня. Он не услышал, как вошел Кайран, он был занят разглядыванием какого-то документа, разложенного перед ним на столе.

— Ты слишком много пьешь для человека, который скоро предстанет перед судом, — произнес Кайран, и его голос, холодный и ровный, разорвал уютную тишину зала, как удар хлыста.

Барон вздрогнул, его голова резко дернулась вверх, и он увидел фигуру в темном плаще, стоящую в дверном проеме зала, и это зрелище, это неожиданное появление чужого человека в его собственном доме, в столь поздний час, повергло его в состояние шока. Его рука инстинктивно потянулась к кинжалу, лежащему на столе рядом с кубком, но пальцы его дрожали так сильно, что он не смог его ухватить.

— Кто ты? Как ты посмел?! Стража! — закричал он, но его голос, сорвавшийся на фальцет, прозвучал жалко и тонко, и в нем не было той уверенности и властности, которые приличествовали бы человеку его положения.

— Твоя стража уже не придет, — ответил Кайран, входя в круг света, отбрасываемого камином, и его лицо, освещенное пламенем, показалось барону лицом самой смерти. — Я пришел за тобой, Ольсен. Твои деяния нашли тебя, как бы ты ни пытался от них скрыться.

Барон вскочил со своего кресла, опрокинув кубок с вином, и красная, густая жидкость растеклась по столу, словно кровь, словно предвестник той крови, которая сейчас должна была пролиться. Он попытался принять угрожающий вид, выпрямиться во весь рост, но его трясущиеся руки, его бегающие, испуганные глаза и его бледное, искаженное страхом лицо выдавали его панику с головой.

— Ты наемник? Тебя подослали? Я заплачу! Я заплачу вдвое! Втрое! Против той цены, что тебе дали! Назови любую сумму, и я ее уплачу! — затараторил он, и в его голосе зазвучали истерические, жалобные нотки.

— Дело не в деньгах, — Кайран медленно, неумолимо двинулся вперед, и каждый его шаг по мягкому ковру приближал барона к неизбежному концу. — Дело в Договоре. Ты нарушил его, замучив сына старейшины гномов. Ты осквернил всё, на чем держится этот мир.

— Гномы?! Ты пришел из-за этих грязных горных крыс?! — взвизгнул барон, и в его голосе, полном отвращения и презрения, зазвучала истерика. — Они не люди! Они — животные! Грязные, вонючие твари, которые роются в земле! Их место в шахтах, а не за столом переговоров! Они получили то, что заслужили, и я не жалею ни о чем!

— Ты исповедуешься передо мной, — сказал Кайран, останавливаясь в двух шагах от него и кладя руку на рукоять меча, — но это ничего не изменит. Твоя жизнь уже была оплачена, Ольсен. Осталось только внести последний взнос.

Барон, видя, что подкуп не сработал, что его слова не возымели никакого действия, в приступе отчаяния выхватил кинжал и бросился на Кайрана, надеясь, что ему удастся застать его врасплох. Это была атака обреченного, последний, безнадежный жест человека, цепляющегося за свою ускользающую жизнь. Кайран легко, почти лениво уклонился от этого неуклюжего выпада, и его меч, рассекая воздух, снова издал свой леденящий душу, тонкий звон. Удар был нанесен плашмя, но сила, вложенная в него, была такова, что отбросила грузного барона через весь зал, и он рухнул на пол, ударившись спиной о стену, и замер там, хрипя и кашляя.

Кайран подошел к нему и присел на корточки, глядя в его налитые кровью, полные животного ужаса глаза. Барон держался за бок, где, должно быть, уже треснули ребра, и его дыхание было прерывистым и сиплым.

— Твои люди, те, кто пытал мальчика, — спросил Кайран, — где они?

— В городе... они на службе у капитана порта... — прохрипел Ольсен, с трудом выговаривая слова.

— Это хорошо. Их найдут.

Кайран поднялся на ноги, и его фигура, возвышающаяся над распростертым на полу бароном, показалась тому исполинской, неумолимой статуей божества мести. Время пришло, время, которое нельзя было больше оттягивать. Он поднял меч, и синее, потустороннее пламя ледяного клинка отразилось в расширенных от ужаса зрачках барона Ольсена.

— Подожди! — прохрипел тот, поднимая трясущуюся руку в жесте, полном отчаяния и мольбы. — Умоляю! Я могу рассказать тебе кое-что! Кое-что очень важное! Это спасет жизни! Ты не понимаешь! Обменяй мою жалкую жизнь на эту тайну!

— Мне не нужны твои тайны, — ответил Кайран, и в его голосе не было и тени сомнения.

— Это касается короля! — выкрикнул барон, и эти слова, эти четыре слова, упали в тишину зала, словно тяжелые камни в глубокий, бездонный колодец.

Рука Кайрана, уже готовая нанести смертельный удар, замерла в воздухе. Король. Это слово всегда меняло расклад сил, оно несло в себе угрозу гораздо более серьезную, чем любые гномьи разборки или баронские зверства. Оно означало большую политику, интриги, войны, в которых жизни простых людей ничего не стоят. Он колебался лишь одно мгновение, но этого мгновения было достаточно, чтобы барон увидел в его глазах искру интереса. Информация — это власть, это единственное, что могло обеспечить ему выживание в этом жестоком мире, а власть ему была нужна, как воздух.

— Говори, — коротко бросил он, не опуская меча.

— Наверху... в моем кабинете... в потайном ящике стола... — залепетал барон, ободренный этой паузой. — Там амулет. С гербом королевского дома. Я нашел его... случайно, клянусь! На теле одного из этих... из Старшей Крови. Это доказательство! Доказательство того, что корона ведет двойную игру! Что она готовит что-то против всех нас, против людей, гномов и эльфов!

Кайран посмотрел на лестницу, ведущую наверх, затем перевел взгляд на барона, который смотрел на него с отчаянной, жалкой надеждой, и на его губах выступила пена. Он верил, что купил себе жизнь, что его жалкая попытка спастись увенчалась успехом.

Кайран опустил меч, и барон облегченно выдохнул, его тело обмякло, и он начал судорожно креститься, бормоча молитвы. Кайран повернулся и, не говоря ни слова, направился к лестнице, оставив барона на полу.

Он поднялся на второй этаж и быстро нашел кабинет барона. Комната была обставлена с претензией на роскошь, но безвкусно, кричаще, словно ее хозяин пытался компенсировать недостаток вкуса количеством дорогих вещей. Массивный стол из мореного дуба стоял у окна, за которым расстилалась заснеженная равнина. Кайран подошел к столу и провел рукой под столешницей, пока не нащупал небольшой выступ. Нажал. Сбоку, с тихим щелчком, выдвинулась узкая потайная панель.

Внутри лежал небольшой кожаный футляр. Он открыл его. На бархатной подкладке лежал амулет, и это была поистине искусная работа: серебряный дракон, обвивающий черный камень с алыми прожилками. Но главное было не в мастерстве исполнения. В центре, на груди дракона, был выгравирован герб королевского дома Аурелиусов — корона, пронзенная тремя мечами. Кайран взял амулет в руку, и камень был холоден на ощупь, но этот холод был иным, чем холод его меча, это был холод интриги, холод предательства, холод большой политики, которая пожирала жизни людей проще и безжалостнее, чем его клинок. Этой вещи здесь быть не должно, это было очевидно. Амулет королевского дома в тайнике какого-то северного барона, враждуещего с гномами и, возможно, с эльфами? Это звено цепи, о существовании которой он не знал, и это знание могло быть опасным.

Он спрятал амулет во внутренний карман, решив, что теперь это его собственность, его часть платы, его тайна, которая может стоить дороже всего золота гномов.

Он спустился вниз. Барон все так же сидел на полу, прижимая руку к боку, и его лицо, когда он увидел Кайрана, осветилось надеждой. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой и вымученной.

— Ты нашел? Ты ведь нашел? Это правда! Ты видишь, я был честен! А теперь уходи! Я ничего никому не скажу, клянусь! Ты можешь идти!

Кайран подошел к нему и остановился, глядя на него сверху вниз. Он не чувствовал ни злости, ни удовлетворения, ни жалости, только ту самую бездонную пустоту, которая была его вечной спутницей. Он установил для себя правило: никогда не убивать без необходимости, но и не оставлять свидетелей, и эти два правила часто противоречат друг другу, и в такие моменты решение принимает не он, а клинок, который всегда голоден.

— Ты дал мне клятву молчания, — сказал Кайран, и его голос был холоден и бесстрастен, как ледяной ветер за окном. — Но твой язык — твой враг. Единственная надежная плата за молчание — это смерть.

Он взмахнул мечом, и в последнее мгновение взгляд барона наполнился полным пониманием того, что произошло, пониманием того, что его предали, что его тайна не купила ему жизнь, а лишь отсрочила смерть на несколько минут. Он открыл рот, чтобы закричать, но крик замер у него на губах, обратившись в беззвучный хрип, когда ледяное лезвие опустилось, и тело барона Ольсена, мгновенно обращенное в ледяную глыбу, разлетелось на куски, которые зазвенели, ударяясь о каменный пол, словно осколки разбитого зеркала. Кайран стоял посреди зала, и пар от его дыхания смешивался с ледяной пылью, витающей в воздухе, а меч в его руке успокоился, его голод был на время утолен.

Он покинул поместье тем же путем, каким и пришел, и тишина снова окутала лес, но теперь она была тяжелой, наполненной смыслом и предзнаменованиями. В кармане его плаща лежал амулет с гербом королевского дома, а на душе — груз нового, невыполненного контракта, контракта, о котором он пока не знал. Где-то далеко, в столице, король Аурелиус, не ведая того, приобрел нового врага, или, возможно, пешку. Это должна была решить сама судьба. А судьба, как и его меч, была слепа, холодна и голодна.