«Сила упрямства»

Мадина Г

«Сила упрямства»

Каждый год в конце мая я стою на школьном крыльце, смотрю на выпускников и чувствую, как подкатывает знакомый ком к горлу. Мне тридцать два года, я заместитель директора по воспитательной работе, и именно я утверждаю сценарий Последнего звонка. Я сама выбираю, какая первоклассница сядет на плечо одиннадцатикласснику и зальётся звонком на всю линейку.

Выпускники думают, что это просто традиция. А я помню, как в моём детстве они выбирали сами. Я была идеальной девочкой: круглые пятёрки, каллиграфический почерк, аккуратные тетради, которые учительница с гордостью носила по рядам. У меня были длинные, тяжёлые волосы, всегда заплетённые мамой в две тугие, безупречные косички. На родительских собраниях меня ставили на стульчик, и я с выражением читала огромные стихи, замирая от восторга под взглядами взрослых. Я была уверена — колокольчик будет моим. Но выпускники выбрали другую. Это была моя первая, оглушительная детская обида.

А потом сказка закончилась. Мама родила младшего брата, и мир схлопнулся вокруг него. Дома воцарился вечный плач, суета и запах детской присыпки. Про меня не то чтобы разлюбили — меня просто забыли.

Во второй класс я пошла уже другой. Помню, как сама собиралась по утрам, размазывая слёзы по лицу, не умея толком завязать эти проклятые банты. Мои тетради больше никто не показывал классу. Я могла прийти с нерасчёсанной головой, в мятой или испачканной форме. Из гордости школы я превратилась в невидимку. А в один из дней — у нас было какое-то важное школьное мероприятие — я пришла в таком ужасном виде, что на меня больно было смотреть.

У нас было два учителя. Знаете, как в кино — хороший и плохой полицейский. Та, что вела русский язык, меня любила. Она видела во мне прежнюю девочку, запертую внутри этого растрёпанного, заброшенного ребёнка. Вторая, которая вела остальные предметы, меня терпеть не могла. Дети всегда чувствуют нелюбовь кожей, им не нужны объяснения. Я знала, что раздражаю её одним своим видом.

В день мероприятия, когда все дети стояли нарядные, «хорошая» учительница тихонько вздохнула, глядя на мою вихрящуюся, колтуном сбитую причёску. Она повернулась ко второй и тихо попросила:

— Дай, пожалуйста, расчёску.

Вторая, не глядя, протянула её из сумки, уверенная, что коллега хочет поправить свои волосы. Но когда она обернулась и увидела, как гребень погружается в мои запутавшиеся волосы... Это выражение лица я запомнила на всю жизнь. Её губы брезгливо сжались, ноздри раздулись, а на лице проступило такое отвращение, словно её сейчас вырвет прямо здесь, в школьном коридоре, от одного вида чужого, неумытого ребёнка. Мне было восемь лет. И в ту секунду я остро, до тошноты поняла, что такое стыд. Стыд за то, что ты существуешь, и за то, что ты «не такая».

Мой хрупкий мир окончательно рухнул, когда «хорошая» учительница ушла в декрет. Я осталась со второй один на один. Без защиты, без единого тёплого взгляда в этих холодных школьных стенах. Из-за стресса и невнимания я начала сильно отставать. Каллиграфический почерк испортился, буквы плясали, а правила русского языка превратились в глухую стену. На одном из диктантов я получила жирную, выведенную красными чернилами двойку.