Эта мама нам подходит

Поднимаюсь на второй этаж. Тихо открываю дверь в детскую.

Соня спит, свернувшись калачиком и прижимая к себе игрушку.

— С Новым годом, малышка, — шепчу я и аккуратно прикрываю дверь.

Возвращаюсь в гостиную, прохожусь пылесосом по ковру. Дом теперь действительно чистый. Достаю из холодильника сок, наливаю себе в бокал. Салютую им в сторону окна.

— Ну что, Горин, — говорю вслух, — еще один год справился.

Чокаюсь с пачкой сока и делаю глоток. Накрываю небольшой стол из заранее купленной еды. Включаю телевизор. С экрана кто-то в блёстках радостно орёт в микрофон, поёт под фонограмму и изображает счастье.

Я морщусь и выключаю.

Поднимаюсь наверх, гашу свет. Ложусь в кровать, скинув вещи прямо на пол. В голове пусто и тихо. И это, пожалуй, лучшее, что могло случиться сегодня.

Я проваливаюсь в сон, а потом меня оглушает детский писк:

— Па-а-апа-а-а!

Я вздрагиваю, резко открываю глаза и тут же получаю маленькое тёплое тело прямо в грудь.

— Ай! — вырывается у меня. — Соня!

Она уже на кровати. В пижаме со звёздочками, растрёпанная, счастливая до визга. Прыгает, как мячик, тормошит меня за плечо обеими руками.

— Папа! Папа, просыпайся! Дедушка Мороз приходил! Настоящий! Он мне снеговика подарил! Как в мультике! И он разговаривает!

— Угу… — бормочу я, пытаясь сфокусироваться. — Конечно… разговаривает…

— Не угу! — возмущается она. — Он правда говорит! Смотри!

Она резко соскакивает с кровати, но тут же возвращается и снова лезет ко мне, дёргая за руку.

— Вставай! Пойдём вниз! Вдруг тебе тоже что-то подарили!

— Сонь, — я переворачиваюсь на спину и прикрываю глаза ладонью, — Дедушка Мороз не дарит подарки взрослым.

— Дарит! — уверенно заявляет она. — Просто не всем. Только хорошим.

Я усмехаюсь.

— Значит, мне не светит.

— Папа! — она возмущённо надувает губы. — Ты хороший! Очень! Просто иногда вредный.

Логично.

— Ладно, — вздыхаю я. — Дай мне пять минут.

— Три! — торгуется она мгновенно.

— Пять.

— Четыре, — соглашается она великодушно и, спрыгнув с кровати, убегает, крича на ходу: — Я пока чай поставлю!

Я лежу ещё пару секунд, глядя в потолок. В груди тепло, тихо, спокойно.

Через обещанные пять минут спускаюсь на первый этаж. На кухне уже кипит чайник. На столе стоят две чашки. Соня, закатав рукава пижамы, вытаскивает из холодильника пирожные и расставляет их с важным видом.

— Я сама, — предупреждает она. — Я осторожно.

— Вижу, — хмыкаю я.

Она поднимает на меня заговорщический взгляд и понижает голос:

— Папа… Дедушка Мороз оставил тебе подарок.

— Соня… — начинаю я устало. — Мы же говорили.

— Проверь, — настаивает она, округляя глаза. — Ну, пожалуйста. Вдруг он решил, что ты заслужил.

Я вздыхаю, но подхожу к ёлке. Просто чтобы закрыть тему. И замираю. Под нижними ветками, чуть в стороне, лежит что-то плоское. Я наклоняюсь и поднимаю открытку.

Из плотного цветного картона. Криво вырезанную. Заклеенную блёстками, стразами и наклейками так, будто кто-то старательно пытался сделать её самой красивой в мире.

— Ну? — нетерпеливо тянет Соня. — Есть?

— Есть, — отвечаю я медленно.

Она радостно хлопает в ладоши.

— Я же говорила!

Я провожу пальцем по блёсткам, чувствуя, как что-то странно сжимается внутри.

Дедушка Мороз, значит… Переворачиваю открытку, блёстки сыплются на пол, одна прилипает к коже, никак не хочет отставать. Очень в духе вчерашнего вечера.

— Читай! — Соня подпрыгивает на месте. — Читай вслух!

— Это вообще-то мой подарок, — бурчу я, но всё равно открываю.

Внутри неровные буквы, выведенные разными фломастерами.

— С Новым годом, Олег. Дедушка Мороз, — расшифровываю надпись, мысленно добавляя нужные буквы и исправляя ошибки.

— Ну? — Соня смотрит так, будто от моего ответа зависит судьба мира. — Правда, подарок?

Я сглатываю.

— Правда, — отвечаю наконец. — Очень хороший.

Она сияет. Обнимает, прижимается щекой к бедру.

— Я знала! Дедушка Мороз никогда не ошибается.

Я улыбаюсь и смотрю на открытку ещё раз, провожу по мягким детским волосам.

— Сонь, — говорю я, убирая открытку на комод, — а ты знаешь, кто был Дедушкой Морозом?

Она делает большие глаза и очень серьёзно качает головой.

— Нет. Но он был высокий. И пах мандаринами. И немножко злился, — добавляет после паузы. — Но по-доброму.

Ну, конечно.

Я наливаю чай, сажусь за стол напротив неё. Мы едим пирожные, Соня болтает без остановки, рассказывает про своего любимого снеговика, которому выделили чайную чашку и отдельное пирожное.

Что ж, год начался не так и плохо.

Соня, не скрывая удовольствия, ест пирожное, запивает чаем и параллельно рассказывает снеговику, как прошла ночь. Снеговик молчит, но, судя по выражению его мехового лица, полностью одобряет происходящее.

Потом мы перебираемся в гостиную. Я включаю телевизор. Соня тащит раскраски, фломастеры, раскладывает всё на полу.

— Пап, а ты раскрашивай аккуратно, — наставляет она. — Не вылезай за линии.

— Постараюсь, — усмехаюсь я, уже понимая, что провалюсь.

Через пять минут моя принцесса выглядит так, будто пережила пожар и наводнение за пару часов своей сказочной жизни. Соня вздыхает, но ничего не говорит. Просто пододвигает мне другой лист.

К обеду в дом врывается мама.

С пакетами, коробками, громким поздравлениями и запахом духов, который невозможно ни с чем перепутать.

— С Новым годом! — объявляет она с порога. — Где моя любимая внучка?

Соня визжит и летит к ней, виснет на шее. Пакеты мигом перекочёвывают на стол, коробки — под ёлку.

— Олег, ты как всегда, — бросает мама, окинув взглядом дом. — Тихо, чисто и скучно. Нормально встретил?

— Более чем, — отвечаю я уклончиво, не посвящая в рабочие проблемы.

Мама уже на кухне. Соня тут же при ней с важным видом помогает доставать продукты для домашнего печенья.

— Бабуль, а давай я буду мешать!

— Конечно, — соглашается мама. — Только мешай не всё подряд.

Я остаюсь в гостиной, листаю новости, слушаю, как на кухне звенит посуда и как Соня комментирует каждое движение.

И вдруг:

— Бабуль, а где Рита?

Я поднимаю голову.

— Какая Рита? — тут же интересуется мама, выглядывая из кухни.

Соня высовывается следом, удивлённо моргает.

— Ну, Рита. Моя подружка.

Мама переводит очень внимательный взгляд на меня.

— Олег? — тянет она. — Это кто?

— Долгая история, — отвечаю я и сразу же жалею.

Соня хмурится, надувает губки. Видимо, эта настройка в женщинах любого возраста с рождения.

— А почему она ушла? — спрашивает она серьёзно. — Я же спала. Она даже не попрощалась.

— Потому что ей нужно было домой, — говорю я спокойно. — У неё свои друзья, свои дела.

— Но она же мне помогала, — не сдаётся Соня. — И с открыткой, — проговаривается, но не замечает, — и с Даней, и вообще… Она мне понравилась. Мне кажется, она очень похожа на маму, которая захочет, чтобы я была ее дочерью.

Я беспомощно приоткрываю рот, не понимая, как малышка смогла сделать такой вывод буквально на пустом месте.

Мама, хвала всему сущему, пропускает высказывания Сони о Рите и цепляется за другое.

— Даней? — переспрашивает она медленно.

— Мам, — предупреждаю я. — Потом.

Соня уже забралась ко мне на диван.

— Пап, — говорит она настойчиво. — А давай мы её найдём?

— Зачем? — спрашиваю я.

— Ну как зачем, — искренне удивляется она. — Поздравить. И подарок подарить. Она же ушла, когда я спала. Это как-то нечестно. Давай ей позвоним. Я скуча-а-аю.

Я вздыхаю.

— Соня, мы даже не знаем, где она живёт. И у меня нет ее номера.

— Знаем, — тут же отвечает она. — Напротив.

Я стараюсь не выдать собственного удивления, но все же давлюсь воздухом.

— Что?

— Ну, она же пошла в дом напротив. Там музыка была. Она туда ушла.

Мама смеется, продолжая стучать ножом по разделочной доске.

— Интересная у тебя жизнь, Олег, — бросает она. — Прямо насыщенная.

— Безмерно, — произношу я обреченно.

Соня тянет меня за рукав.

— Пап, ну, пожалуйста. Рита вчера кормила меня мандаринками, мы с ней смотрели мультики. Она такая хорошая, как ма-а-ама, — опять тянет заискивающе. — И Дедушка Мороз, наверное, хотел, чтобы ты тоже был хорошим.

Хочется рыкнуть в ответ, но только дочка не виновата в том, что я ошибся с выбором женщины. И в каждой приветливой блондинке Соня теперь видит гипотетическую мать.

Я смотрю на малышку, потом на кухню, потом в сторону окна, где за дорогой стоит соседский дом.

— Мы подумаем, — говорю наконец.

— Правда? — глаза у Сони загораются.

Вот умеет она давить на нужные кнопки.

— Правда, — киваю я. — Но сначала обед.

Она радостно спрыгивает с дивана и несётся обратно к бабушке. Какова вероятность, что блондинка все еще у друзей? Минимальная. Нормальный человек уже должен быть у себя дома. Нормальный…

Глава 8. Рита

Я проснулась не от будильника или сладкого ощущения, что выспалась, а от адского тарахтения, будто под окнами решили завести трактор.

Ну какой трактор в элитном поселке? Машины, что были припаркованы у домов, мало походили на сельскохозяйственный транспорт и точно не могли издавать подобные звуки.

— Что за… — простонала я, зарываясь лицом в подушку.

Тарахтение не только не прекращалось — оно становилось настойчивее, злее и громче. То приближалось, то удалялось. То приближалось, то удалялось. Я бы могла сказать, что стекла дрожали в раме, но на самом деле это гудела моя голова.

Я перевернулась на спину, приоткрыла один глаз и посмотрела на часы на телефоне.

12:07.

Первое января.

Полдень.

— Кто вообще шумит первого января в полдень?! — возмутилась я вслух, адресуя вопрос в пустоту. Это же святое время. Время доесть оливье. Время лежать. Моргать и строить планы на следующие дни.

Я сползла с кровати, накинула Полькину толстовку поверх пижамы и, едва волоча ноги, подошла к окну. Отдёрнула штору и удивленно распахнула глаза.

У дома напротив стояла снегоуборочная машина. А рядом с ней мужчина. Судя по комплекции и движениям, это был мистер Пупсик во всей красе.

Господи, Рит, когда ты вообще успела запомнить его комплекцию? Вы виделись минут пять от силы.

В куртке, без шапки, с лопатой в руках и лицом человека, который решил начать год с полезных привычек, мужчина выпускал клубы пара и осматривал проделанную работу.

Он методично, с каким-то почти оскорбительным усердием раскидывал снег. Не просто убирал — уничтожал. Словно каждый сугроб был лично ему должен.

— Да ты издеваешься… — пробормотала я, когда он прислонил лопату к стене дома и вернулся к машине. Она снова взревела, выплёвывая снег в сторону забора.

Он не только помешанный на чистоте и порядке, а зануда!

Вот просто эталонный зануда! Не дай бог с таким связать жизнь.

Кто в здравом уме первого января не спит до трёх? Кто вообще решает: «А не почистить ли мне снег?» — когда вся страна коллективно страдает?

— Конечно, — фыркнула я, скрестив руки на груди. — Ты из тех, кто моет окна на рассвете воскресенья и получает от этого удовольствие.

Почувствовав взгляд, мужчина вдруг поднял голову. Я замерла, как школьница, пойманная за подглядыванием. И, не придумав ничего умнее, раздражённо задёрнула шторы.

— Псих. Абсолютный.

Тарахтение, разумеется, никуда не делось.

Я вернулась в постель, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.

Дверь в спальню тихо скрипит, и в проёме появляется Полина. Волосы растрёпаны, под глазами остатки макияжа. Она трет лицо ладонями, зевает, словно пытается проглотить всю комнату целиком, и недовольно ворчит:

— Ты это слышишь?

— Если ты про “тр-р-р” под окнами, то да, — мрачно отвечаю я, не поворачивая головы.

Полина проходит в комнату, плюхается рядом со мной и подтягивает одеяло себе на колени.

— Какой-то идиот, — ворчит она. — Решил разбудить весь поселок.

— Угу, — вздыхаю я. — Он решил внести разнообразие в привычный уклад.

Полина прищуривается, глядя на шторы.

— Это же сосед, да? Тот самый.

— Угу. Мистер «Я оставлю ребёнка с первой встречной и поеду работать», — фыркаю я. — Олежка.

Полина хмыкает, потом вдруг поворачивается ко мне с подозрительно деловым видом.

— Слушай… — начинает она осторожно. — А сходи с ним поговори.

— Чего?

— Ну ты же с ним знакома, — пожимает плечами Полина. — А мы с Сашей ещё даже не представлялись. Неловко как-то кидать претензии. А ты уже… ну, — она делает неопределённый жест рукой, — вхожа.

— Не издевайся, — простонала я и натянула одеяло повыше.

— Ну, пожалуйста, — тянет Полина. — Скажи ему, что тут люди хотят умереть спокойно. Или хотя бы дожить до вечера.

— Он меня вчера чуть не сдал в полицию, — ворчу я. — Думаешь, этот человек, — я указываю ладонью в сторону окна, — меня послушает?

Полина задумывается, потом вздыхает.

— Ладно. Тогда план Б.

— Мне уже страшно.

— Раз поспать не удастся, — она встаёт с кровати и тянет меня за рукав, — пойдём поедим.

Я смотрю на неё пару секунд, потом сдаюсь.

— Вот это, — киваю, — единственное разумное предложение за всё утро.

Мы вылезаем из-под одеяла, и пока я надеваю носки, тарахтение за окном ни на секунду не стихает.

— Поль, у вас нет ружья?

— У-у, — она огорченно крутит головой.

— Плохо.

Мы спускаемся, держась за перила. Гостиная встречает безжалостным пейзажем.

— Ох… — выдыхает Полина, оглядывая поле боя. — В оправдание могу сказать, что это было весело. Ладно, —хлопает в ладоши и морщится от громкого звука. — Вкусненькое откладывается. Ты отвечаешь за мусор, я — за посуду.

Мы начинаем молча убирать следы праздника. Я сгребаю конфетти, какие-то обертки и грязные салфетки. Полина собирает тарелки.

— Клянусь, — подруга бурчит себе под нос, — в следующем году я праздную в пижаме в компании пледа и сериала.

— Я в следующем году, — отвечаю я, засовывая в пакет хлопушку, — вообще не выхожу из дома. Ни при каких обстоятельствах.

В этот момент тарахтение за окном нарастает. Перестает быть фоновым. Кажется, что Пупсик под самыми нашими окнами борется с последствиями метели.

— Поль… — медленно говорю я. — Скажи мне одну вещь.

— Если ты хочешь узнать, есть ли что-то в холодильнике искрящееся и с пузыриками. Мой ответ: есть.

— Я не об этом, он что, подъехал к нам?

Полина выглядывает из кухни.

— Не знаю. А должен?

Я не успеваю ответить, тарахтение резко стихает, и в наступившей тишине раздаётся уверенный звонок.

Мы с Полиной смотрим друг на друга, она подбородком указывает мне на дверь.

Я иду, чувствуя, как внутри поднимается странное, неприятное предвкушение. Что-то мне подсказывает: ничего приятного я сейчас не услышу. Перед тем как открыть, выглядываю в окно и замечаю краснолицего мужика в шортах и пуховике на голое круглое пузо.

— Доброе утро, — произношу я в щелочку, щурясь от яркого света.

— Да ни хрена оно не доброе! — орет мужик. — У вас в голове что?

— Что? — переспрашиваю я, не понимая агрессию.

— Судя по всему, вакуум. А что в восемь не начали чистить? Соображалки не хватает, что люди отдыхают? Короче, — обдает меня перегаром, — если я еще раз услышу, как гудит вот эта присобина, — он делает шаг в сторону и тыкает в снегоуборочную машину пальцем, которая почему стоит у нас под дверью, — заставлю сожрать весь снег перед своим домом. Ясно?

— Ясно, — отвечаю на автомате.

Мужик разворачивается резко, едва не сносит локтем дверной косяк, бурчит под нос что-то матерное и, пошатываясь, уходит по дорожке, оставляя за собой устойчивый шлейф перегара.

Я ещё пару секунд смотрю ему вслед, потом перевожу взгляд вниз.

Снегоуборочная машина стоит прямо у крыльца. Даже не на дороге или у участка, а перед домом. Аккуратно, как будто её специально припарковали тут.

— Ты… это… — Полина выглядывает из-за моего плеча, щурится. — А он вообще кто?

— Понятия не имею, — медленно отвечаю я. — И знать не хочу.

Мужик проходит пару домов и сворачивает за высокой туей.

— Ваш сосед, судя по всему, — добавляю и покачиваю головой.

— А машина? — она тычет пальцем. — Она откуда тут?

Я пожимаю плечами, но внутри уже начинает закипать раздражение. Поднимаю взгляд. В доме напротив приоткрыта дверь, внутри движение.

— Вот же… — бормочу я себе под нос.

Значит, решил красиво выйти из ситуации: поставить шумную махину под наши окна — и пусть разбираются другие. Или это месть за беспорядок в гостиной?

Серьёзно?

Это поведение взрослого мужчины?

Отца?

Человека, который вчера читал мне нотации про ответственность?

— Я сейчас, — произношу я.

— Рит, ты куда? — настораживается Полина.

— Узнаю, — отвечаю я уже на ходу, — у него проблемы со слухом или с совестью.

Я ныряю в первую попавшуюся мужскую обувь — огромные кроссовки, которые мне явно велики, но сейчас не до эстетики, рывком распахиваю дверь и выхожу на улицу.

Мороз неприятно покалывает лицо и сразу же пробирается под толстовку. Дверь дома напротив открывается полностью, Олег выходит, замечает меня.

Мы идём друг другу навстречу синхронно.

Я останавливаюсь посередине дороги.

— Вы специально? — спрашиваю я без предисловий, накинув капюшон и скрестив руки на груди.

Он поднимает бровь.

— Простите?

— Машину, — киваю я в сторону тарахтящего монстра. — Под наши окна. Это был тонкий расчёт или месть за гостиную?

Мужчина смотрит на меня пару секунд.

— Я убирал снег, — спокойно отвечает он. — У себя.

— У себя — это через дорогу, — я делаю шаг ближе.

— Верно.

— Тогда почему она тут?

— Хотел отблагодарить вас за помощь, — говорит так, словно слова ему даются с трудом. — Признаю, — продолжает он, — я вчера вспылил, но на это были обстоятельства. Я действительно благодарен. С моей дочерью все в порядке. С домом… тоже, — ну, тут он явно кривит душой, и его спасибо не от чистого сердца. — Вы были не обязаны сидеть с ней, могли просто уйти к друзьям.

— Да! — произношу я с вызовом, чтобы Пупсику стало совсем стыдно, а про себя добавляю: “Ушла, если бы знала куда…”

— Спасибо, — говорит он. — И… — он немного кривится, но все же выговаривает: — Прошу прощения, если сказал что-то не то.

— Прощаю.

Мужчина пропускает мимо ушей мой великодушный ответ.

— Я увидел, что вы уже встали, и вот, хотел почистить снег и у вас. Мне не сложно.

— Мы встали из-за этого, — я нервным жестом указала на машину.

— Я не знал, что вас это разбудит, — говорит он ровно. — Вы ко мне пришли ругаться?

— Я пришла понять, — отвечаю честно, — это вы такой всегда или это новогоднее обострение?

— Я сейчас её уберу, — наконец говорит он. — Машину.

— Отлично, — киваю я. — Соседи тоже будут рады. По вашей вине меня уже отчехвостили, — бросаю взгляд на дом, куда ушел пузатый скандалист. Нет, я его понимала. Только получила ни за что.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд.

Зло.

Упрямо.

Каждый из нас уверен, что прав именно он, а другой — ходячее недоразумение с плохими манерами.

Олег сжимает челюсть, на скулах проступают жёсткие тени. У него явно на языке вертится что-то колкое, резкое, совершенно лишнее. Он открывает, и именно в этот момент раздается:

— Ри-и-и-тааа!

На крыльцо вылетает маленький ураган.

Соня.

Растрёпанная, счастливая, с сияющими глазами.

— Рита! — она несётся ко мне через снег, не разбирая дороги.

— Соня! — вырывается вместе с воздухом, малышка врезается в меня с обнимашками, обхватывает руками и прижимается крепко.

— Ты чего без шубки?! — тут же выпаливает она, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на меня снизу вверх с серьёзным видом. — Ты же замёрзнешь! Заболеешь! Надо срочно чай! Папа! — она оборачивается к Олегу. — Рита простудится!

Щелк — злость и раздражение уходят с мужского лица. Ага, вот, значит, ты как умеешь смотреть, Пупсик! С обожанием и теплом.

— Рита уже взрослая и сама знает, как ей одеваться.

Хм, так вот культурный вариант фразы: “Мне плевать, что с ней будет”.

— Ну, пап, — хныкает малышка.

— Ты мне лучше скажи, почему ты без шапки? — он строго спрашивает у дочери. — Иди возьми.

— У-у, — она трясет пшеничными кудряшками. — Я зайду в дом, а Рита уйдет.

— Не уйду, подожду тебя, — обещаю я.

— Точно?

— Точно, — я вскидываю правую руку.

Девочка стрелой несется в дом, а я над самым ухом слышу недовольное сопение.

— Ну и зачем это вам? — басит Олег.

— Не понимаю, о чем вы, — хмурюсь и отступаю.

— Вы будете с ней играть?

— А почему нет?

— Наверное, потому, что она чужой ребенок.

— Ой, знаете, — последний слог я выделяю интонацией, — прекратите мне выкать, от этого ваша речь не становится приятнее. Вчера ты мне нравился больше.

Я стою посреди дороги, скрестив руки, и смотрю на мужчину с легким пренебрежением. Надеюсь, что с легким.

— Кстати, вчера ты мне обещал тройную доплату, — вспомнила я.

Олег шумно выдыхает, бросает на меня короткий взгляд, разворачивается к снегоуборочной машине.

— Это было до того момента, пока твои друзья не разнесли мне гостиную.

— Мои друзья устроили ребенку праздник, — парировала я.

— Валера был одним из гостей?

Вот тут мне ответить было нечем. Разумнее было промолчать, чем пуститься в неудобные объяснения, что это была неудачная шутка Полины и очередное напоминание, что с мужчинами у меня все очень плохо.

— Я сейчас, — бросает он через плечо.

— Конечно, — бормочу я ему вслед.

Холод постепенно пробирается под толстовку, и энтузиазм стоять принципиально без верхней одежды начинает таять быстрее, чем снежинки на лице. Я косо смотрю на дом Полины, потом на дом Олега и принимаю единственное разумное решение за утро.

Забегаю внутрь, хватаю с вешалки первую попавшуюся куртку. Судя по размеру и запаху дорогого парфюма — мужскую. Но сейчас мне плевать. Натягиваю, рукава закрывают ладони, зато тепло.

Возвращаюсь как раз в тот момент, когда ворота гаража напротив начинают открываться, а снегоуборочная машина, фырча и подрагивая, медленно исчезает внутри. Шум наконец стихает. Благословенная тишина.

— Ри-и-та!

Соня вылетает из дома уже в шапке, шарфе и варежках. Экипирована лучше меня и явно готова к подвигам.

— Ты обещала! — напоминает она, подбегая и хватая меня за руку.

— Я же сказала, что дождусь, — улыбаюсь я. — Я своих слов не забираю.

— Давай в снежки! — тут же предлагает она, нагибаясь за первым комком снега.

— Эй, — предупреждаю я, — чур, не целиться лицо.

— Я меткая! — гордо заявляет она и тут же кидает снежок мне в плечо.

— Ах так? — я изображаю возмущение. — Ну, держись.

Через минуту мы обе уже смеёмся, Соня визжит, убегает, падает в сугроб, я помогаю ей подняться, сама едва не теряю равновесие в огромных кроссовках.

— Давай сделаем снеговика! — вдруг решает она. — Большого!