Обратный маршрут

— Вы всегда такой деловой?

— Только когда есть дело.

— А когда дела нет?

— Тогда молчу.

— Это заметно.

Мы спустились в подсобку. Лена показала, где лежат инструменты. Я нашёл какую-то отвёртку, смазку: этих знаний мне хватило бы и самому, без привлечения профессионализма Олега. Мы вернулись, я потрогал петли, оценил. Она стояла рядом, прислонившись к стеллажу, и смотрела, как я работаю. Не мешала.

— Вы говорили, что работаете здесь пятый год. А до этого, где работали? — спросил я, не оборачиваясь.

— До этого в обычной больнице. В реанимации.

— Тяжело?

— Там тяжело по-другому. Там всё время кажется, что ещё можно спасти. А здесь знаешь, что не всегда. И от этого как-то честнее.

Я закрепил первую петлю. Она села на старую банкетку, поджала ногу.

— А вы? — спросила она. — Вы давно один?

Вопрос прозвучал неожиданно, но не бестактно. Мягко. Как о погоде.

— А с чего вы взяли, что я один?

— У вас рубашка чистая, но мятая. И воротник подвёрнут. Так бывает, когда некому одёрнуть перед выходом. Кроме того, у вас куртка хорошая, но верхняя пуговица пришита чёрной ниткой, а это совсем не в цвет. Ну, и финальное: въевшаяся смазка, мозоли – вам бы подсказали, что с этим делать, — мне показалось, что в её улыбке было снисхождение.

— Давно, — сказал я. — Так давно, что будто так было всегда.

— У вас кто-то был?

Этот вопрос поставил меня в тупик. С одной стороны, откуда мне знать, был ли кто-то у Олега. С лица воды не пьют, а по его скромному убранству я бы скорее сказал, что он выбрал монашеский образ жизни и набрал максимальное количество аскез. С другой стороны, Директор сразу сказал, что я не должен врать. Это может поставить под угрозу всю мою миссию.

— Жена. Дочь.

— А сейчас?

— Жены не стало. Дочь растет без меня.

Она кивнула. Не стала сочувствовать, не стала вздыхать или дальше расспрашивать. Просто приняла. И это было лучше любых слов.

— Моя мама говорила: «Одиночество — это когда у тебя есть, кому рассказать, но ты не рассказываешь». Я тогда не понимала. Теперь понимаю.

— А вы рассказываете?

— Уже нет.

Мы помолчали. Я закончил смазывать петли, проверил: дверь открывалась бесшумно. Лена улыбнулась.

— Чудеса.

— Это не чудеса. Это смазка.

— Всё равно. Приятно, когда что-то перестаёт скрипеть.

Она подошла ближе, провела ладонью по двери, будто проверяя. Потом повернулась ко мне:

— Пойдёмте, кофе налью. Заслужили.

Мы сидели в ординаторской. Кофе был растворимый, в пластиковых стаканчиках, но пахло хорошо: уютно, по-домашнему. Лена достала из тумбочки печенье, положила на салфетку. Мы говорили о пустяках: о городе, о погоде, о том, что кофе в хосписе всегда заканчивается в самый неподходящий момент. Она рассказывала про пациентов — тепло, без жалоб. Я слушал и изредка вставлял что-то незначительное. Разговор шёл легко, без натуги. Как между людьми, которым не нужно друг перед другом казаться лучше, чем они есть.

Потом она замолчала. Не резко, мягко, как будто мысль, которую она давно носила, вдруг подошла к краю.

— Вы когда-нибудь теряли близких? — спросила она.

— Да.

— И как вы с этим жили?

— Сначала никак. Потом научился. Не сразу.

Она кивнула. Помолчала. Потом сказала:

— Я тоже учусь. Третий месяц.

— Муж? — спросил я осторожно, зная ответ.

— Да.

Она не отводила глаз. Смотрела в стаканчик, будто там, в остывающем кофе, можно было разглядеть прошлое.

— Он был хорошим человеком. Сложным, но хорошим. Справедливым. Иногда слишком. Это мешало ему жить.

— Кем он был?

— Следователем.

Она сказала это ровно, но я уловил в голосе едва заметную гордость. И боль.

— Сложная работа, — отозвался я.

— Да. Он её любил. Хотя она его и съедала. Он мало спал. Всё время о чём-то думал. Иногда ночью вставал и уходил на кухню, садился у окна и смотрел в темноту. Я не спрашивала. Знала, что не ответит. Или ответит так, что станет только тяжелее.

Она сделала паузу.

— Последний год он вёл одно дело. Старое дело, но не раскрытое. Пропавший ребёнок. Из детского дома. Совсем ещё мальчик. Тринадцать лет. Исчез без следа. Никто не искал толком — сирота, «неблагополучный». А он искал. Говорил, что не может остановиться, пока не поймёт.

— И что-то накопал?

— Наверное. Он стал странным. Замкнутым. Однажды я нашла у него в куртке какой-то блокнот. Там были записи, обрывки фраз. Какие-то цифры, номера машин, адреса. «Сорняки», «Норы». И везде одно и то же слово — «Град». Не город, а именно «Град», с большой буквы. Я ещё подумала: что за «Град»? Может, фамилия? А потом увидела в самом конце, на последней странице, уже другим почерком, торопливым, будто он писал в темноте: «Дядя Витя».

Она замолчала. Я не шевелился. Внутри всё похолодело. Я физически почувствовал, как рой мурашек проползает от ног, по локтям и к затылку.

— Я спросила его: «Кто такой Дядя Витя?» Он вырвал лист и сжёг. Прямо над раковиной. Единственный раз на моей памяти. Сказал, чтобы я забыла и никогда об этом не спрашивала.

— Он смог раскрыть это дело? – я уже знал ответ, но хотел удостовериться, а также узнать то, насколько Лена погружена в него.

— Нет.

Она подняла на меня глаза.

— Его нашли на набережной. Рано утром. В машине. Официально — сердечный приступ. Но он был здоров. Никогда не жаловался. Врачи развели руками. А я… я не знаю, что думать.

— Вы считаете, это не случайность?

— Не знаю. Но за неделю до смерти он сказал мне: «Если со мной что-то случится, не верь никому. Особенно тем, кто предложит помощь». Я тогда подумала, что у него паранойя. А теперь…

Она не договорила. За окном шумел дождь. Я смотрел на Лену и понимал: это не просто разговор. Это приглашение. В её прошлое. В её боль. И, возможно, в её незакрытое дело.

— Почему вы мне это рассказываете?

— Не знаю. Наверное, потому что вы слушаете. Так, как он когда-то. Внимательно. Без осуждения. И вы не предлагали мне помощь, в отличие от этих толп зевак над чужим горем.

Я ничего не ответил. Но внутри уже всё решалось. «Сорняки». «Норы». «Комнаты без окон». Всё это я уже слышал. В другой жизни. От человека, которого сам отвёз в его личный ад.

Я вспомнил его голос. Тихий, с присвистом. И слова, которые он произносил буднично, как о погоде: «Трудного ребёнка помещают туда на несколько дней. Иногда на неделю. Никакого насилия, просто тишина. Темнота. Одиночество. Этого достаточно. Знаете, что происходит с человеком в полной тишине? Сначала он злится. Потом кричит. Потом плачет. А потом ломается».

Он ещё улыбался, когда говорил это. Спокойно. Даже с гордостью. А потом добавил, как будто речь шла о садоводстве: «Иногда они просто исчезали. Перевод в другое учреждение, закрытые документы, несчастный случай. Система не любит огласки, а я умею работать с документами». Градов.

Это его слова. Его система. Его детские дома.

И если муж Лены копал под Градова, то смерть его не была случайной. Я в этом почти не сомневался. Но сказать ей сейчас значило испугать. Или, наоборот, дать надежду. Пока я не знал, как будет правильно. Поэтому просто сказал:

— Мне очень жаль.

— Спасибо.

Мы допили кофе. Она убрала стаканчики, поправила халат, стала снова собранной и деловой. При этом в глаза бросалась её накопившаяся усталость. Будто за этот короткий промеждуток времени она выговорила и показала всё, что могла, всё, на что было сил. Я видел: что-то между нами изменилось. Она впустила меня чуть глубже. И это было страшно. И хорошо.

— Завтра придёте? — спросила она у двери.

— Приду.

— Дверь, надеюсь, скрипеть не будет.

— Не будет. Но если что, я недалеко.

Она улыбнулась. И я впервые за этот день почувствовал, что правильно оказался в этом теле. Этой женщине нужен был кто-то, кто не сочтёт её сумасшедшей. Кто выслушает. Кто останется. Но кроме этого, где-то на заднем фоне я чувствовал, что кто-то начал со мной игру. Градов тут, Градов там. Если я во что-то не верю, так это в совпадения.

Я вышел под дождь. Стоял на крыльце, смотрел на серое небо и думал о Градове. О том, что я сам отвёз его в тот дом. Что он получил по заслугам. Но я не знаю, жив ли Градов сейчас, прямо в эту минуту. Когда я вёз его душу, это было «до», или это только должно произойти. При этом я знаю, что Градов не один. У него система. И эта система, кажется, дотянулась до мужа Лены.

Мне нужно было понять, что он расследовал. И зачем. И насколько это связано с тем, что я видел.

Я накинул капюшон и пошёл к остановке. Дождь усиливался. Но впервые за долгое время я чувствовал не страх. А злость. Глухую, спокойную, как далёкий гром.

Если это правда: если смерть мужа Лены не случайна, то может быть это и будет ключом к её спасению.

Я сел в автобус. Он тронулся, и город поплыл за окном, размытый дождём. Я смотрел на его серые улицы и думал: «Ну что. Кажется, твоя командировка только начинается». И в этом было что-то похожее на жизнь. Настоящую. С риском. С правдой. С чужими тенями, которые стали вдруг моими.

Глава 9. В поисках норы

Nick Cave &The Bad Seeds — «Red

Right Hand»

Мне снились дети.

Они стояли в длинном коридоре — сером, без окон, с тусклыми лампами под потолком. Свет мигал, как в старых больницах, и от этого лица казались то совсем детскими, то лицами стариков. Дети были разного возраста: кто-то совсем маленький, в пижаме не по размеру, кто-то подросток с острыми коленками и слишком длинными руками. Они не плакали. Не кричали. Просто стояли вдоль стен и смотрели на меня.

Я шёл по коридору, и под ногами скрипел линолеум — старый, потрескавшийся, с рисунком в виде бесконечных серых квадратов. Стены были выкрашены в бледно-зелёный, как в больницах и школах, и краска эта шелушилась, свисала рваными полосками. Кое-где на стенах расходились паутиной трещинки, будто показывая карту этого угнетающего помещения. Я не мог понять, были они грязными или просто впитали в себя слишком много времени.

Дети провожали меня глазами. В этих глазах не было ни страха, ни надежды. Только тишина. Та самая, о которой говорил Градов. Густая, вязкая, как вода в заброшенном колодце.

Одна девочка, лет семи, вышла вперёд. У неё были светлые, почти белые волосы, собранные в два жидких хвостика. На щеке полоска от подушки, будто она только что проснулась. Одета она была в выцветший сарафан с чужого плеча, а на ногах тапки не по размеру, с задниками, смятыми от того, что она их надевала второпях. Она подняла руку и показала на дверь в конце коридора. Дверь была железная, без таблички, с маленьким окошком на уровне глаз.

— Там, — сказала она.

— Что там? — спросил я.

— Иди и увидишь.

Я подошёл к двери. За окошком было темно. Не просто отсутствие света, именно темнота, плотная, как занавес. Я прижался лицом к стеклу и вдруг услышал, как внутри кто-то дышит. Неровно, с присвистом. Так дышит человек, который долго сдерживал смех. Или слёзы.

— Ты опоздал, — сказал голос за спиной.

Я обернулся. В конце коридора стоял Градов. Невысокий, жилистый, в костюме, который был ему великоват. Мышиный прищур, острый нос, редкие пегие волосы, зачёсанные набок. Он улыбался. Мягко, почти ласково. И от этой улыбки сводило скулы и можно было почувствовать собственный желудок.

— Я же говорил, — сказал он, и голос его был тихим, с присвистом. — Главное — среда. Я разбираюсь в том, как создать благоприятную среду. В моем саду не будет сорняков. Нет.

Он сделал шаг ко мне. Потом ещё. Дети расступились, как трава от ветра. Он шёл, не глядя на них, и я видел, как они вжимаются в стены, становятся меньше, тише. Один мальчик беззвучно заплакал. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их, будто боялся пошевелиться. Градов не обернулся.

— Что я тебе говорил! Ты видел их глаза? — спросил он. — Чистые. Спокойные. Благодарные. Система всегда даёт результат.

Я хотел что-то сказать, но голос пропал. Я чувствовал, что руки и ноги меня не слушаются. Они будто были набиты скомканной ватой. Я хотел закрыть глаза и не мог. Из железной двери потянуло холодом — не сквозняком, а именно холодом, как из погреба, где уже много лет никто не был. Градов подошёл совсем близко, наклонил голову и заглянул мне в лицо. Его мышиные глаза были пустыми, как два донышка от бутылок.

— Ты сам сюда пришёл, — сказал он. — Я знаю, как тебе помочь. Заходи. Там уже есть все ответы.

И дверь позади него открылась. Я обернулся и протянул руку в направление дверной черноты. Мои пальцы почти дотянулись до неё. Но тут, прямо из темноты, за запястье меня схватила могучая волосатая рука. Рука Директора. Я почувствовал физическую боль, будто я засунул руку под механический пресс.

— Время уходит.

Это всё, что он сказал. Сказал абсолютно спокойно.

Я проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле. Чужое, но моё. Я лежал в кровати Олега, в его квартире, под его одеялом, и не мог понять, где заканчивается сон и начинается реальность. В комнате было темно. За окном шумел дождь. Пахло пылью и одиночеством. Я разминал руку в месте, где меня схватил Директор и чувствовал физическую боль.

Я сел. Нашарил телефон. Четыре утра. Лена, наверное, спала. Или не спала. Я знал, что у неё по ночам тоже своя тишина.

Я включил свет, пошёл на кухню, выпил воды. Потом ещё. Стоял у окна, смотрел на мокрый двор и думал о детях из сна. О девочке с хвостиками. О мальчике, который плакал беззвучно. О двери, из которой тянуло холодом.

Градов. Его лицо не выходило из головы.

Я попытался отогнать сон, но он цеплялся за меня, как мокрая одежда. Девочка с хвостиками всё стояла перед глазами. Её тапки не по размеру. Полоска от подушки на щеке. Почему-то именно эта полоска не давала покоя больше всего. Она делала её живой. Настоящей. Не просто фигурой из кошмара, а ребёнком, который спал, пока не случилось что-то, о чём я не знал.

Я снова лёг, но не смог уснуть. Мысли крутились, как колёса «Чайки». Встал, включил ноутбук — старый, тяжёлый, с затёртыми клавишами и треснувшим уголком. Провёл пальцем по клавиатуре. На ней не было ни пыли, ни крошек — Олег, видимо, редко пользовался этой вещью, но содержал в порядке. Я открыл браузер. История поиска была пуста, закладки тоже. Чистый лист.

Я начал искать. Сначала просто: «Градов Виктор Романович». Поисковик услужливо подсказал: «ГрадСтройХолдинг», «детский дом 412», «благотворительность». Я кликнул по первой ссылке. Официальный сайт компании выглядел солидно: строгий дизайн, фотографии новых зданий, раздел «Социальная ответственность». Какой ответственный респектабельный мужчина.

Градов был жив. Его компания работала. Его детские дома работали. На главной странице висела новость: «Компания приступает к строительству нового детского дома в районе Некрасовка». Того самого района, где стоял его последний дом. Или первый. Теперь я уже не понимал, где начало, где конец.

Я кликнул. Открылась статья с фотографией. На снимке группа людей в касках, на фоне котлована. В центре мужчина с папкой. Высокий, сутулый, с пустым лицом. Подпись: «Новый директор будущего учреждения — Артём Сергеевич Ковалёв, выпускник первого детского дома Виктора Градова».

Я всмотрелся в его лицо. Оно было идеально ровным. Ни морщин, ни улыбки, ни тревоги. Глаза смотрели в камеру, но не видели. Так смотрят куклы. Или люди, которых сломали и собрали заново. Одет он был строго: тёмный костюм, белая рубашка, галстук, затянутый слишком туго. Стоял он не как начальник, а как человек, который ждёт приказа. Даже через фотографию это чувствовалось.

Я нашёл ещё несколько статей о Ковалёве. Везде одно и то же: выпускник, стипендиат, с отличием окончил строительный колледж, работал в «ГрадСтройХолдинге» с момента основания. Ни одного интервью. Ни одного личного высказывания. Только сухие факты и одинаковые фотографии, где он стоит чуть в стороне от остальных, как человек, которого позвали в кадр, но не объяснили, зачем.

Я вспомнил слова Градова: «Многие вышли. И стали хорошими, полезными людьми. Они стали винтиками или целыми элементами системы. Моей системы».

Артём Ковалёв был одним из них. Он вышел. И стал. Чем больше я читал о деятельности Градова, тем больше поражался масштабам разросшейся сети, которой он управлял.

Я откинулся на спинку стула. В голове пульсировало. Сон, статья, лицо Ковалёва, дети в коридоре, дверь с окошком — всё сливалось в одну вязкую картину. Я понимал одно: пока я сижу и чиню двери в хосписе, система продолжает работать. Строятся новые дома. Открываются новые норы. Ломаются и исчезают новые дети.

Нужно было что-то делать. Но что? Пойти в полицию? С чем? С записками из чужого блокнота? С рассказом о том, что я умер, а потом вернулся в теле слесаря? С пересказом сна и вне телесного опыта? Меня примут за сумасшедшего. Нет.

Я снова полез в интернет. Теперь искал старые статьи, архивы, что угодно про первый детский дом Градова. Тот, что в Северореченске. Тот, из которого он сам вышел. Поисковик долго молчал, потом выдал несколько ссылок. Одна из них вела на скан старой газеты. Я открыл.

«Газета Северореченский рабочий, 1994 год. Воспитанник детского дома 3 Виктор Градов инициировал реконструкцию учреждения. По словам молодого человека, он хочет, чтобы у других детей было то, чего не было у него». Дальше шли общие фразы, благодарности, фотография. На ней Градов, совсем молодой, худой, стоит у входа в здание и смотрит в объектив с той же мышиной улыбкой. Вернуться в свой первый детский дом – зачем? Вряд ли у него были связаны с ним позитивные детские эмоции. Что стоит за этим желанием «реконструкции»?

Потом следующая статья. «1997 год. Детский дом 3 закрыт. Причина — аварийное состояние, изношенность здания. Инициатором проверки выступил попечитель учреждения Виктор Градов». Как он и говорил: «Я лично проконтролировал, чтобы его снесли. Я в этом участвовал. Все детки будут переведены в построенное мной новое здание. Там они смогут расти в максимально благоприятной среде. Вы увидите, как они будут расцветать».

Я смотрел на экран. Здание на фотографии было серым, приземистым, с заложенными кирпичом окнами первого этажа. Точно такое же, как то, куда я отвёз его. Только это было настоящее. Первое. Настоящее.

И оно всё ещё стояло. Заброшенное, но стояло.

Я нашёл адрес. Это был окраинный район Москвы, бывший закрытый городок, вошедший в состав столицы в начале двухтысячных. Место, о котором не вспоминали. Дорога туда неблизкая. Почти два часа на автобусе, потом пешком через промзону и старый гаражный кооператив.

Я закрыл ноутбук. Посмотрел на часы. Полдень. Обычно в это время я уже был в хосписе. Сегодня не смогу. Точнее, не хочу. Мне нужно увидеть этот дом.

Я сидел перед погасшим экраном и смотрел в пустоту. В голове всё складывалось в цепочку: Градов. Детские дома. Норы. Дети. Муж Лены. Его блокнот. Его смерть на набережной.

Если я доберусь до правды, если докажу, что за этими стенами происходило на самом деле, — это будет не просто разоблачение. Это будет ответ. Для Лены. На вопрос, который не давал ей спать последние три месяца. Кто убил её мужа? И почему?

Я не знал, что найду в том старом доме. Может, ничего. Может, горы пыли и пару сгнивших стульев. Но если там остался хоть один след, хоть одна зацепка, то я смогу показать Лене, что её муж не сошёл с ума. Что он был прав. Что он боролся не с ветряными мельницами, а с настоящим злом. И тогда она, возможно, перестанет винить себя. Перестанет думать, что не уберегла.

Я не знал, как именно это её спасёт. Но я чувствовал: ей нужна не жалость. Ей нужна правда. Та самая, которую у неё отняли вместе с мужем. Может быть та, о которой говорил Директор. И если я принесу ей эту правду, хотя бы её часть, может быть это поможет.

Я взял телефон. Написал Лене: «Сегодня не приду. Нужно уехать по делу. Завтра буду. Дверь не скрипит?»

Ответ пришёл через несколько минут: «Не скрипит. Спасибо. Берегите себя».

Коротко. Без лишнего. Но я почувствовал в этих словах что-то ещё. То ли тревогу, то ли надежду. А может, и то, и другое.

Я оделся. Старая куртка Олега, капюшон, ботинки. В рюкзак бросил фонарик, нашёл его в ящике с инструментами, бутылку воды, телефон, зарядку. Денег в бумажнике хватало на дорогу. Я вышел из квартиры, спустился во двор. Дождь кончился. Пахло подгнивающей листвой, пахло осенью.

У подъезда сидел старый рыжий кот с рваным ухом. Он посмотрел на меня так, будто знал, куда я еду. Я постоял секунду, потом пошёл к остановке.

Автобус подошёл почти сразу. Я сел у окна. Он тронулся, и город поплыл за стеклом — серый, равнодушный, ничего не подозревающий.

Я ехал к дому, который олицетворял тишину. К первому дому. К началу.

И где-то внутри, под чужим сердцем, зрело то, чего я давно не чувствовал. Не страх. Не злость. А спокойная, холодная решимость. Так, наверное, решаются те, кто однажды уже умер. Им нечего терять.

Автобус ехал. Я смотрел в окно. И впервые за всё время после возвращения не хотел, чтобы дорога кончалась. Потому что в конце её было то, о чём я не хотел знать, но обязан был увидеть.

Глава 10. Нора

Johnny Cash — «God's Gonna Cut You

Down»

Автобус высадил меня на конечной. Дальше идти было необходимо пешком. Остановка была пустой: ржавый навес, покосившаяся скамейка, урна, переполненная мусором, которую очевидно очень давно не прибирали. Рядом ларёк с заколоченными окнами и вывеской «Продукты», от которой осталось только «Прод». Я постоял немного, соображая, куда идти. Навигатор в телефоне показывал серую зону без названий улиц. Только точка. Только направление.

Дорога шла через промзону. Заброшенные склады, гаражи, бетонные заборы с ржавой проволокой поверху. Типичный Московский отшиб. Кое-где ещё висели старые таблички: «Не влезай — убьёт», «Охраняется», «Осторожно, злая собака». Собаки, впрочем, не было. Как и охраны. Только ветер гулял между постройками и гнал по асфальту обрывки целлофана.

Я шёл мимо гаражного кооператива. Сотни одинаковых железных ворот, выкрашенных в один и тот же серый, облупленный. Некоторые были приоткрыты, и оттуда пахло сыростью и машинным маслом. В одной из них стоял старый «Москвич» без колёс, с выбитыми фарами, будто брошенный наспех. Я подумал: сколько таких машин, сколько таких гаражей, сколько таких людей, которые приезжали сюда что-то чинить и больше не возвращались, потому что понимали тщетность своих усилий, их бесперспективность. Знаете это ощущение, когда идешь по месту, где когда-то очевидно била жизнь, а сейчас только застывшая картинка её последних отзвуков.

Ветер усиливался. Он нёс с собой запах прелой листвы и ржавчины. Небо висело так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Серое, без единого просвета. Птицы не пели. Даже воробьев, которых обычно ожидаешь увидеть в таких местах, не было. Тишина была не пустой, а какой-то настороженной. Было ощущение, будто за мной наблюдали из-за заборов, из тёмных окон, из-под ржавых ворот. Или будто сами заборы, окна и ворота следили за незваным гостем.

Дорога стала уже. Асфальт сменился бетонными плитами, а потом утоптанной землёй. Вдоль тропы росли худые деревья, чёрные от дождя. Их ветки цеплялись за куртку, как сухие пальцы. Под ногами хрустел щебень. Я шёл и думал о том, что таких мест в Москве почти не осталось. Это был не город и не пригород. Это было чистое уединение.

Через полчаса спокойной хотьбы я увидел его.

Детский дом стоял в низине, за остатками бетонного забора. Двухэтажное здание из серого кирпича, приземистое, тяжёлое. Крыша местами провалилась, окна первого этажа были заложены кирпичом — не так, как если бы спасались от вандалов, а как-то слишком ровно, нарочно, будто кто-то хотел, чтобы никто никогда не заглянул внутрь.

Я остановился. В груди что-то сжалось. Это был тот же дом, в который я отвёз Градова. Точнее, не тот же. Тот был его копией. Или этот был копией того. Теперь я уже не понимал, где оригинал, а где слепок. Всё повторялось: заложенные окна, выцветшие стены, ощущение, что за тобой наблюдают, даже когда вокруг никого.

Но были и отличия. Тот дом, куда я привёз его, был живым. Пусть и в жутком, потустороннем смысле. В нём были дети, звуки, свет. А этот мёртвый. Мёртвый настолько, что даже ветер, казалось, обходил его стороной. Ни одной надписи на стенах. Ни одной банки, ни одной бутылки. Вандалы сюда не заходили. Видимо не успели, либо сам район был достаточно удаленным, чтобы сюда ехать, без какой-либо гарантии на то, что можно будет чем-то поживиться. И от этого было только страшнее.

Здание было таким серым, что сливалось с небом. Кирпичи потрескались, кое-где выпали, обнажив тёмные дыры. В одном месте по стене расползлось бурое пятно, как застарелая рана. Водосточные трубы оторвались и висели, как поломанные конечности. Над входом ещё угадывались буквы: «Детский дом 3». Буква «е» отвалилась, и получилось «Д тский дом 3» с провалом посередине.