Обратный маршрут

Машина будто сбавляла скорость. Видно было, что водитель сфокусирован на центральном зеркале заднего вида. Сверлит глазами. На лбу у Сергея Петровича выступил пот.

— А родители её? Они разводят руками и говорят, что операция такая дорогая, нам не по карману. И что, что дорогая? Да разве непонятно, что есть вещи дорогие, а есть вещи бесценные. Уж я, как банкир, это знаю наверняка. А ещё есть ответственность. Я также курю. Я теперь сам говорю, что вот это Опель, что вот это Форд. Она улыбается. А видит ли она их? Я знаю, что она не видит их. И если я не помогу, то никогда не увидит. Понимаете? Черная тушь упадёт на белую салфетку и вы будете видеть, как она за короткое время промочит её всю. Я не смогу это вынести.

Водитель притормозил. Остановился. Навигатор твердил, что нужно двигаться прямо. Таксист о чём-то сосредоточенно думал.

— И что, у вас есть идеи, как помочь внучке? – водитель закусил левую щеку и прищурил глаза, фокусируясь на госте.

— На самом деле идей не много, одна хуже другой, — Сергей Петрович глубоко вздохнул. — Видите ли…я стар. Пересадка чего-либо от меня не поможет. Денежную сумму на операцию мне не займут в силу возраста. Заработать такую сумму я не успел и за всю жизнь. Я хорошо зарабатывал, но и щедро тратил. Теперь, когда её родители смирились, я одновременно и последний борец, и последний глупец. Я просто не могу наблюдать, как ситуация ухудшается, и не могу смотреть на то, как мир всё больше укрывается от неё. Вы меня понимаете?

Водитель стучал костяшками пальцев по рулю. Секунда, другая. Крутой поворот рулём.

— Вы сошли с маршрута, — навигатор говорит громче обычного. — Вы сошли с маршрута, — навигатор настаивал. — ВЫ! СОШЛИ! С МАРШРУТА! — навигатор кричал, а водитель резким движением руки выдернул его из розетки автомобиля.

Сергей Петрович поднял вопросительные глаза на таксиста, отчасти из-за крутого разворота, которого не было в его памяти по этому маршруту, отчасти из-за резко набранной скорости. Он придержал сумку, чтобы она не покатилась по салону автомобиля.

— Совру, если скажу, что понимаю. Думаю, что родительскую боль от бессилия можно только прочувствовать, а тот, кто не знал, может лишь интуитивно чувствовать её возможную глубину, как заходя в воду и вдруг теряя дно под ногами, мы понимаем, насколько глубока может быть яма, которая разворачивается прямо перед тобой. И счастливы от того, что не мы в неё попали, видя по новостям репортаж об очередном несчастье. Могу только сказать, что мне очень, очень жаль.

Удивительно, но за окном становилось всё светлее. Машина ехала на полной скорости, встречных помех не наблюдалось, а лицо Сергея Петровича будто разглаживалось. Он продолжал что-то прокручивать, но уже не так болезненно, а более утвердительно, как бы соглашаясь с самим собой.

— Проблема, Сергей Петрович, только в том, что и у хороших поступков есть цена. Знаете, как в школе: есть доброе зло, а есть злое добро. И осознание злого добра приходит слишком поздно. Когда мы его уже впустили. Когда мы за него уже были благодарны — и человеку, и судьбе. А потом приходит понимание: есть поступок, а есть его последствия.

С каждым мгновением Сергей Петрович будто просыпался от глубокого сна. Глаза становились всё шире. Таксист остановился. За окном стояло абсолютно ясное летнее утро, безоблачное, без единого намёка на недавний туман.

— Мы приехали, Сергей Петрович, вам пора. — Водитель увидел, как дедушка полез в увесистую сумку за кошельком. — Это бесплатная поездка, вы ничего мне не должны.

Сергей Петрович растерянно открыл дверь, продолжая перебирать замок сумки морщинистой рукой.

— Подождите. А что случилось с третьим? Ну, с третьим банкиром? Руководителем этого менеджера. – Сергей Петрович одновременно с вопросом и ответом в собственных глазах задал этот вопрос, выпалив его на одном дыхании.

— Он единственный не успел скрыться: Его нашли люди, нанятые собственниками банка. Да он будто особо и не прятался. Его тело обнаружили в парке, прямо рядом с его домом. Пуля прошла через щёку. Денег при нём не обнаружено.

Сергей Петрович замер, неотрывно глядя в глаза водителя.

— А моя внучка?

— С ней всё хорошо. Операция прошла успешно. Девочка скоро будет совсем здорова.

Таксист заметил тень улыбки на лице старика. Тот протянул руку. Рукопожатие. Рука была ледяная и очень твёрдая. Сергей Петрович был доставлен.

Глава 3. Досье с металлическим привкусом

Radiohead — «Climbing Up the

Walls»

Мятежная душа. Страдал за это при жизни и, видимо, буду страдать после смерти. Я увидел в новой папке записку, написано убористо и с нажимом: «Директор недоволен, скоро будет». Хорошее начало для стажёра — первое же дело, и уже выволочка на подходе. Впрочем, что поделать: во-первых, меня не обучали, во-вторых, кем мы станем без импульсивных поступков? Я потёр виски — фантомная головная боль возвращалась в минуты волнения. Вздохнул и потянулся к досье. Ниже фотографии значилось: «Направо». Видимо, готовое целевое указание для глупого исполнителя. Я решил изучить дело внимательно, чтобы второй раз не наступать на те же грабли.

ДОСЬЕ: Личное дело 07-24

Гриф: «Для служебного пользования»

1. Общие установочные данные

Фамилия, имя, отчество: Градов Виктор Романович.

Дата рождения: 15 ноября 1972 г.

Место рождения: г. Северореченск (ЗАТО, статус неактуален с 1994 г.).

Социальное происхождение: воспитанник детского дома 3 г. Северореченска. Сведений о родителях и родственниках отсутствуют.

2. Физические характеристики

Рост: 164 см. Телосложение жилистое. При первой встрече производит впечатление человека незаметного, почти невесомого. Движения тихие, походка бесшумная.

Особые приметы: Выраженный мышиный прищур — глаза маленькие, глубоко посаженные, с характерной манерой слегка прищуриваться, всматриваясь в детали. Нос заострён, черты лица мелкие, подвижные, создают впечатление настороженной кротости. Редкие пегие волосы аккуратно зачёсаны набок. Кисти рук небольшие, пальцы цепкие и на удивление сильные для его комплекции. Улыбка мягкая, но из-за строения челюсти напоминает оскал грызуна.

Дополнительно: Всегда опрятен, костюм чуть великоват, создаёт трогательный контраст между солидностью статуса и фигурой, по середине лба шрам правильной круглой формы, размером с монету в пять копеек.

3. Профессиональная деятельность

Последняя должность: Генеральный директор и основатель ООО «ГрадСтройХолдинг» (год основания — 2008).

Специализация: Проектирование и строительство детских садов, школ-интернатов и центров дневного пребывания для несовершеннолетних. За 15 лет компанией построено 47 объектов социальной инфраструктуры. Нареканий от приёмных комиссий не поступало. Московским детским домом номер 412 руководит лично с момента открытия.

Карьерный рост: Начинал разнорабочим в середине 90-х, работал на восстановлении аварийных зданий. В 2005 году стал прорабом, возглавил ремонт спальных корпусов в родном детском доме. В 2008 году открыл собственную компанию. С тех пор лично курирует каждый социальный объект.

4. Психологический портрет (по косвенным данным)

Голос высокий, с мягким присвистом. Не переносит повышенных тонов — в такие моменты затихает, начинает потирать ладони. Основная черта — гиперопекающее внимание к уязвимым. С подопечными контактирует лично, регулярно посещает объекты.

5. Социальная и благотворительная деятельность

Ежегодно переводит значительные суммы в фонды поддержки детей-сирот. Выпускники учреждений, построенных его компанией, получают стипендии Градова при поступлении в строительные колледжи. Примечательно, что спустя годы некоторых из них он привлек к работе в «ГрадСтройХолдинг» и построенные им детские дома и социальные объекты.

6. Резюме

Виктор Романович Градов — человек сложной судьбы, превративший личную детскую травму в миссию. Скромный, незаметный, кажущийся уязвимым, он обладает внутренней несгибаемостью человека, который выстроил себя сам. Его забота о детях глубоко искренна и подкреплена делами. Множество раз рекомендовался к общественным наградам за вклад в развитие социального строительства.

Умер на рабочем месте в возглавляемом им Московском детском доме номер 412. Адрес: г. Москва, район Некрасовка, ул. Руднёвка, стр. 16Б.

Причина смерти (согласно акту): Скоропостижная остановка сердца в рабочем кабинете. Медицинское заключение: острая сердечная недостаточность на фоне общего переутомления. Следов насильственной смерти не выявлено.

Рекомендован к зачислению.

От прочтения досье складывалось неоднозначное ощущение. При кажущейся гладкости делового человека со странностями ощущался недосказанный подвох, двойное дно с неприятным металлическим привкусом.

Довольно долго пришлось ожидать в машине около тёмного цвета здания, на вид напоминающего контору какой-то крупной строительной компании. Задняя дверь открылась, и в машину залез Виктор Романович. Он был одет в плотного кроя пиджак и брюки, тёмно-синий цвет внушал спокойствие и должен был подчеркнуть статус носителя. Его глаза были глубоко посажены, а редеющие волосы аккуратно зачёсаны набок. Шрам в виде кружочка на лбу делал ему в некотором роде комичное сходство с героями индийских фильмов, но острый нос и взгляд отбивали всякое желание улыбнуться при общении с ним.

— Добрый день! Я вас заждался, какие-то проблемы? — я старался быть максимально доброжелательным, но без навязчивости.

— Вы таксист, ваше дело ждать, потом везти куда скажут, — Виктор Романович был явно не в настроении. — Мне нужно на Руднёвку, 16Б. Быстрее, пожалуйста.

Виктор Романович выглядел одновременно возбуждённым и рассерженным. Будто что-то важное предстояло сегодня сделать и он очень переживал, что не успеет.

— Да-да, это точно так. Руднёвка, 16Б, это какая-то окраина, никогда раньше там не был, — я очень старался быть доброжелательным.

— Разве из нас двоих таксист — это я? Ориентиры: конец автобусного маршрута 31, сразу за гаражным кооперативом «Рассвет-2». Здание стоит в тупике, упираясь фасадом в лесополосу, — механически отчеканил директор. Было понятно, что он был там множество раз и многократно объяснял, где находится место его работы.

— Спасибо за подсказку, — автомобиль медленно тронулся. — Позвольте уточнить, как вас зовут? Скорее всего, по ходу движения мне придётся много раз уточнять у вас маршрут…

— Виктор Романович, — это было сказано очень резко, видимо для того, чтобы его имя врезалось сразу в память собеседника.

— Очень приятно, Виктор Романович. Позвольте ещё спросить: мы едем из такого респектабельного района на самую окраину, вам нужно туда по рабочим вопросам? Мне нужно понять, следует ли торопиться…

Вопрос повис в воздухе, по ощущениям не меньше десяти минут гость просто молчал, перебирал собственные пальцы и силился что-то разглядеть в окне. Он то улыбался, то хмурился, каждый раз были видны его заострённые передние зубы. Виктор Романович начал разговор сам.

— У вас есть дети? — это звучало одновременно утвердительно и как-то зловеще, он не смотрел на меня, а также не отрывал взгляда от окна.

— Да, были, то есть есть.

— Они послушные? – Вопрос был задан так неожиданно и будто совсем не по порядку стандартных вопросов. При этом это звучало с каким-то неестественным шипением, «послушшшные».

— Насколько вообще могут быть послушны подростки, — мне было странно, что он начал разговор о детях, начал его сам.

— Я много времени посвятил воспитанию детей, — Виктор Романович не отрывал взгляда от окна. — Тут как с растениями, важно создать благоприятную среду, да. В благоприятной среде запросто вырастить красивые цветы, полезные растения. Знаете, среда — это всё. Бытие определяет сознание. Если у ребёнка созданы условия для гармоничного роста, общения со сверстниками, игр, сна и обучения — можно быть почти уверенным, что из него получится хороший человек. Если же этого нет, то нечего удивляться появлению сорняков, — последнее было сказано как бы с особым нажимом, видно было, что директор проговаривает то, в чём аксиоматически уверен. — А сорняки, к сожалению, не только сами отравляют среду, но и способны испортить весь остальной цветник. Ребёнок впитывает, как губка, всё, что его окружает, и как губка выдавит это на окружающих. Поэтому так важно, чтобы сорняки были своевременно удалены.

Последнее прозвучало как-то зловеще. Но, может быть, мне так показалось.

— Вы так глубоко погружены в вопросы воспитания. Вы учитель? — мне хотелось, чтобы он сам сказал, кем он работает.

— Нет, я в первую очередь строитель. Сейчас мы едем в детский дом, который я построил, точнее перестроил по собственному проекту. Я сам вырос в детском доме и что-то понимаю в том, как это устроено. Получилось так хорошо, что я решил лично его курировать, попечительский совет сам попросил меня возглавить эту работу, и вот уже девять лет, как я слежу за садом. Дети зовут меня «Дядя Витя». Я привожу подарки, иногда просто сижу в углу актового зала и смотрю, как они играют. Вы не представляете, какое это счастье — видеть, что в твоём саду нет сорняков.

— Удивительно, директор детского дома и крупный строитель. Казалось бы, совсем несовместимые вещи. При этом обе работы такие нервные. Я слышал, в этих детских домах чего только ни происходит: всё-таки подростки да ещё и без родительского присмотра — употребление, драки, буллинг. Я думаю, всё это в порядке вещей, как вам удаётся с этим справляться? — на последнем предложении Виктор Романович протяжно улыбнулся и немного кивнул. Он впервые перевёл на меня свой взгляд и пристально посмотрел. Он вдохнул воздух, и было понятно, что ему есть что сказать. Автомобиль размеренно ехал по пустынным дорогам.

— Знаете, как говорят, про бочку мёда и ложку дёгтя. Тут приблизительно такой же принцип — задачка одна: поймать ложку дёгтя ещё до того, как она упадёт в бочку. А если упала, то не дать ей раствориться в нём. Это непростое занятие и требующее внимания на самом верхнем уровне. Понимаете, я прожил это на собственной шкуре, я… — И Виктор Романович начал свой рассказ.

— Если вы выросли в полной семье, то вам, пожалуй, не понять, что такое детский дом и ребёнок в нём. Я рос с отцом, мы жили в одном из закрытых городков, отец служил в местной воинской части. В один из дней, мне было порядка 10 лет, в школу пришёл мужчина в форме и отпросил меня с занятий, рассказывал что-то о том, как ему жаль, о каком-то несчастном случае, дальше много открытых дверей, кладбище, детский дом в ЗАТО. Это не было моим первым знакомством с тем, что такое общество подростков без взрослых, с собственными законами и иерархией, но это было первое знакомство с жестокостью, жестокостью ничем не обоснованной, не мотивированной. Признаться, тогда я ещё думал, что всё это большая ошибка и меня скоро заберут — отец всегда говорил, что у него есть двоюродная сестра, они даже обменивались письмами, но чуда не произошло. Шли дни, непонимание от несправедливости ситуации копилось. В доме были взрослые, но едва ли им было дело до нас, да и должно ли быть, когда взрослых не более пяти человек, а детей под три сотни. Там, где нет власти, сильный быстро её захватывает. За первый год я получил прозвище «Крыса», видимо из-за своих зубов, потерю веса и вот… — Виктор подвёл указательный палец на свой лоб, прямо к аккуратному шраму. — Как думаете, что это? Потушенный окурок прямо в детский лоб. Бам! От такого каждый бы мог озлобиться, но не я. Мне уже тогда было понятно, что дети не виноваты. Всё дело в безразличных взрослых. Всё дело в системе. Система не помогала адаптироваться, а поощряла насилие, возводя самых отъявленных хулиганов в ранг неприкосновенных. Эти сорняки… их поливали, вместо того чтобы вырывать с корнями. Сорняки захватывали сад. Руководству было удобно их наличие, ведь в случае, если кто-то не слушался, — всегда можно было воздействовать, так сказать, нетрадиционными методами. Уже тогда я думал, представлял и воображал, как я сам руковожу этим заведением, как я строю дом, в котором нет места детскому насилию, где все живут и растут в гармонии, каждому найдётся место. Я рано увлёкся ботаникой и архитектурой, украдкой читал книги, искал места, где это было безопасно, как крыса, я открыл для себя норы, в которых мог быть один. Это очень просто, главное — вернуться к пересчёту и не забывать, что ты должен отдать долю от получаемой еды и редких социальных подарков от города или жертвования людей. В итоге я смог выработать ряд принципов и правил, внедрение которых в функционирование таких учреждений поможет им стать подлинным домом для детей, а сорнякам — стать цветами.

Я очень внимательно слушал. Складывалось впечатление, что Виктор Романович действительно увидел все минусы системы и смог переосмыслить их, создать что-то лучшее. Но кое-что не давало мне покоя.

— Вы так много говорите о сорняках и их удалении. Разве это не является таким же элементом взросления? – я видел хулиганов в школе, во дворе и действительно есть те из них, кто плохо закончил. Но в подавляющем большинстве из них выросли обычные среднестатистические люди. Иными словами, мне не удалось установить обязательную зависимость между хулиганом ребёнком и преступником взрослым.

Виктор Романович медленно повернул голову. Впервые за всю поездку он посмотрел мне прямо в глаза — и в его мышином прищуре мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Не гнев. Не раздражение. Будто азарт. Так смотрит человек, нашедший внимательного слушателя.

— Взросление, — произнёс он, пробуя слово на вкус. — Красивое слово. Им прикрываются те, кто не хочет наводить порядок. Но вы спросили — я отвечу. Да, я удалял сорняки. Но не так, как вы подумали. Я создал систему. Помните, я говорил про норы? Места, где можно быть одному. В моём детстве это были щели, подвалы, чердаки — грязные, холодные, но безопасные. Когда я строил свой первый детский дом, я спроектировал такие норы сам. Специальные комнаты. Небольшие. Без окон. Там можно подумать. Успокоиться. Перестать быть сорняком.

Он говорил об этом так буднично, что понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное.

— Комнаты? — переспросил я.

— Называйте, как хотите. Комнаты тишины. Воспитательные боксы. Норы. Главное — результат. Трудного ребёнка помещают туда на несколько дней. Иногда на неделю. Никакого насилия, просто тишина. Темнота. Одиночество. Этого достаточно. Знаете, что происходит с человеком в полной тишине? Сначала он злится. Потом кричит. Потом плачет. А потом — ломается. И когда он выходит, он уже не сорняк. Он готов стать цветком. Спрашивает разрешения. Благодарит. Улыбается. Я своими руками перевоспитал десятки таких. Тех, кого система списала. Те, кто должен был пополнить колонии или кладбища, теперь работают, учатся, создают семьи. Вы бы видели их глаза, когда они выходят. Чистые. Спокойные. Благодарные.

— А те, кто не выходил? Виктор Романович? – Меня начинало мутить и будто голова начинала набухать в правой височной доле.

Пауза. Долгая. Он снова смотрел в окно, но теперь в стекле отражалось что-то другое.

— Некоторые не выходили, да, — голос стал тише, интимнее, будто он делился профессиональным секретом. — Это особенность метода. Не все выдерживают. Слабые. Или, наоборот, слишком сильные — те, кто не ломается до конца. С такими сложнее. Иногда они просто исчезали. Перевод в другое учреждение, закрытые документы, несчастный случай. Система не любит огласки, а я умею работать с документами. В конце концов, я строил не только стены. Я строил репутацию. И когда исчезал очередной трудный подросток, все только вздыхали с облегчением. Одним сорняком меньше.

Он помолчал.

— Я не чудовище. Я давал им шанс. Каждому. Они могли выйти. Многие вышли. И стали хорошими, полезными людьми. Многие возглавляют или работают во вновь построенных мною заведениях. Понимаете, они стали винтиками или целыми элементами системы. Моей системы, которая даёт результат. А те, кто нет… садовник не может спасти каждое растение. Иногда приходится признать: этот сорняк не станет цветком. Тогда его удаляют с корнем.

Виктор Романович так увлекся своим рассказом, что не заметил, как водитель развернулся и ехал в обратном направлении. Машина замедлилась. За окном не было больше города. Дорога сузилась, асфальт сменился гравием, а гравий — утоптанной землёй. Виктор Романович не заметил, как мы въезжали на территорию, огороженную невысоким забором. За ним виднелось здание — аккуратное, свежепокрашенное, с табличкой «Детский дом 412». На первый взгляд — обычное учреждение.

— Спасибо за увлекательную беседу. Приехали, — сказал я. — Руднёвка, 16Б.

Виктор Романович посмотрел в окно, и его лицо смутилось. Такое лицо должно быть у человека, которому снится его далёкое прошлое, человека осознающего, что то, что он видит, не может быть в реальности.

— Спасибо, — он слегка трясущейся рукой полез в карман за кошельком. Он прищурившись смотрел в окно — Сколько я вам должен?

— Ничего. Эта поездка за счёт заведения. Виктор Романович, вы так вглядываетесь в окно. Что-то не так?

Он кивнул, взялся за ручку двери и вдруг замер. Что-то в пейзаже изменилось. Краска на стенах детского дома пошла пузырями и начала слезать, обнажая серый, потрескавшийся бетон. Окна, которые были целы, помутнели. Дверь — та самая парадная дверь с табличкой — медленно, со скрипом приоткрылась сама собой.

— Что это? — прошептал он, - Это не 412 детский дом. Это мой детский дом, дом, в котором я вырос. Но этого не может быть. Я лично проконтролировал, чтобы его снесли. Я в этом участвовал.

— Ваш дом, Виктор Романович. Настоящий. Не тот, что в отчётах. Тот, что вы построили на самом деле. Тот, из которого вы так и не уехали.

Из двери начали выходить дети. Они появлялись молча, один за другим, и выстраивались в линию вдоль стены. Разного возраста — от младших школьников до почти взрослых. У некоторых были пустые, стеклянные глаза. Эти стояли смирно, ровно, как на линейке, и едва заметно улыбались — одинаковой, заученной улыбкой. В их глазах не было ничего, кроме тишины.

А потом вышли другие. Те, кого он не запомнил. Те, кто «перевёлся». Те, кто «исчез». Они не улыбались. Они просто стояли и смотрели. И во взглядах этих не было ни ненависти, ни упрёка. Только вопрос. Один и тот же, на всех лицах: «Дядя Витя?»

Виктор Романович отшатнулся от двери, но та уже не закрывалась. Дети стояли и ждали. Не нападали. Не угрожали. Просто ждали.

— Вы не понимаете, — забормотал он. — Я хотел как лучше. У меня не было выбора. Там, в детстве, меня… вы не знаете, что они делали…

— Знаю, — перебил я. — В том-то и дело, что знаю. Вас сломали. И вы решили, что это и есть воспитание. Вы не строили сад, Виктор Романович. Вы построили фабрику. По производству сломленных. И тех, кого не удалось сломать, вы списывали в брак. А теперь — смотрите. Вот ваша продукция. Оцените качество.

Один из мальчиков — тот, что стоял ближе всех, — сделал шаг вперёд. У него на лбу был шрам. Круглый, правильной формы, размером с монету в пять копеек. Точно такой же, как у самого Градова. Только у этого ребёнка шрам был не от окурка. От дверного глазка. Который ввинчивается с внутренней стороны. В комнату без окон.

— Здравствуйте, Виктор Романович, — сказал мальчик. Голос у него был тихий и очень спокойный. Так говорят те, кто провёл в тишине очень, очень много времени. — Мы вас ждали. Проходите. Комната готова.

Градов открыл рот — и не смог издать ни звука. Дверь распахнулась шире. За ней не было вестибюля, актового зала, стендов с грамотами. За ней была комната. Маленькая. Без окон. С идеальной звукоизоляцией. Его комната. По его же проекту.

Он вышел из машины. Медленно, как во сне. Дети расступились, давая ему дорогу, — вежливо, без единого грубого жеста. Те, сломленные, провожали его пустыми улыбками. Те, исчезнувшие, — молчаливым взглядом. Дверь закрылась за ним — мягко, с тихим щелчком. И наступила тишина.

Я сидел в машине и смотрел на здание. Краска снова стала свежей. Окна — целыми. Табличка «Детский дом 412» блестела на солнце. Навигатор ожил. Женский голос произнёс: «Маршрут завершён».

Я завёл двигатель. Фантомная боль в висках прошла. Впервые с момента смерти я чувствовал не её. Я чувствовал что-то другое. Наверное, это называется «опыт». Или «стаж». Или просто — привыкание. Виктор Романович безусловно преступник и заслужил вернуться туда, откуда он начал. Может быть это и называется «чистилище», второй шанс. Мне не давало покоя, что уже второй раз я поступил в соответствии с человеческой моралью, поступил по-человечески нравственной. И это шло вразрез с указанием «досье». Вероятно, понимание нравственности различно, а может быть вообще субъективно. Ведь вот, например, Виктор Романович: искалечил много судеб, но вполне вероятно, что спас еще больше. А Сергей Петрович? Нанёс ущерб тысячам людей, ради спасения одной. Может быть здесь, как на земле: количество превалирует над качеством? Так или иначе, эта работа начинала утомлять меня. После следующего «досье» я попрошусь отсюда. Буду мести небесные полы, пока не вернется Алексей Анатольевич.