Метанойя

Эль Финист

Метанойя

Когда покаяние растягивается на века…

Глава 1

Москва, настоящее время

На семьдесят втором этаже башни «Федерация» Москва-Сити активно работали кондиционеры, но не было живого воздуха. Офисные сотрудники, находившиеся там целыми днями, как в дорогом аквариуме, со временем переставали ощущать это. Вокруг царила безупречно отфильтрованная смесь азота и кислорода, пахнущая глянцевым пластиком, серверами и мертвой канцелярией мегаполиса. Она будто въелась под кожу и стала естественной средой обитания, заменяющей всё живое.

Павел стоял у гигантского стеклянного полотна, заложив длинные пальцы в карманы идеально отглаженных серых брюк. Владелец прорывного стартапа в сфере финансовых технологий на стыке с IT, который быстро и агрессивно завоевал российский рынок. Красивый, с тонкими чертами северных народов, бесстрастный и невероятно перспективный по оценке столичных женщин, тридцатитрехлетний мужчина смотрел на свое отражение, смешанное с урбанистическим пейзажем столицы.

Светлые волосы были уложены волосок к волоску, без лишних деталей и воска. Ему не приходилось прикладывать к этому усилий — в его жизни как будто бы всё складывалось само, притягиваясь невидимым магнитом личного обаяния и упорства. Высеченный из природы цельного гранита, Павел казался монолитом без единого намека на суету и эмоции. Он подчинялся только холодному рассудку и силе воли.

На стеклянном столе позади него царил минималистичный порядок: ультрабук, смартфоны, выровненные строго параллельно краю, и бутылка дорогой артезианской воды. Личная философия строгой структуры служила невидимым барьером от хаоса и иррациональности окружающего мира. Логика, алгоритмы и абсолютная чистота — только в них он находил покой среди бешеного, удушающего ритма Москвы.

Павел смотрел на мерцающие графики капитализации их платформы, но цифры с шестью нулями не вызывали в его душе трепета. Большинство обитателей Сити были заложниками матрицы выживания — они крутились в этой золотой крысиной норе, выжигая жизни ради покупки более дорогих костюмов, машин и статуса, панически боясь потерять доход.

Павел был устроен иначе. Деньги никогда не были для него конечной ценностью или идолом. Для его интровертной и свободной природы миллионы на счетах являлись лишь эквивалентом признания его таланта со стороны Вселенной, удобными фишками в большой, красивой игре и, главное, инструментом для покупки абсолютной, осязаемой свободы. Деньги давали ему возможность не зависеть от чужих правил, открывать новые горизонты созидания и строить свой собственный, чистый мир на кончиках клавиатуры. Он создавал FinTech не ради накопления обезличенных цифровых активов, а ради самого акта творчества. Хотел быть свободным, а не богатым. Но уличный мир столицы мерил всё исключительно ценой поглощения.

Он не спал уже практически двое суток. Глаза пекло от напряжения, но ум — точно квантовый компьютер, работающий на резервных батареях, — отказывался отключаться. Павел выстраивал архитектуру и защиту нового финтех-продукта. В систему внедрялись прорывные инструменты, включая криптоплатежи, поэтому защита от мошенничества и безопасность должны были стать её основными столпами. Никакого гемблинга и мутных, непрозрачных схем. Перед его мысленным взором, прямо поверх ночной неоновой сетки столицы, плыли каскады символов, графики и векторы, похожие на зеленые строки матрицы кода. Это была его математическая симфония, способная завтра на совете директоров спасти дело от поглощения.

Павел всегда стремительно бежал к достижениям, всем нутром не принимая поражений. С детства, проведенного в сером запыленном Омске, он бредил созданием собственной империи. Потому что он так хотел, и он мог. Немалые амбиции активно поддерживались родителями, которые постоянно напоминали ему: добиться можно чего угодно, если очень захотеть. Учеба была для него лишь очередным уровнем в квесте. Занятия он щелкал как орешки, мгновенно считывая правила уроков и поведения с учителями, как понятной игры. Даже баскетбол, где высокий рост и динамика позволяли забирать победу за победой на соревнованиях ДЮСШ, служил идеальной школой и фасадом.

Москва всей своей природой обожает такую породу и стать. Она с легкостью забирает в свои хищные объятия и перемалывает людей под себя, отдавая взамен деньги, власть и реализацию неуемных амбиций. Знающие люди оценивали Павла как безупречную биомеханическую машину. На работе часто шутили: «Ну, Паша у нас просто робот без устали и тормозов».

Но внутри этого бессменного костюма на публику зияла огромная черная яма. К тридцати трем годам пустота становилась всё отчетливее, периодически напоминая о себе паническими атаками. Необъяснимую неуверенность в собственной самоценности он годами пытался заделать программными кодами и миллиардными графиками.

Павел пару раз заходил к психологу — теперь это обязательный пункт в расписании топов Москвы, такой же, как годовая карта в премиальный фитнес. Но его строгому, математическому уму быстро наскучил этот формат. Как рациональный человек, он не видел никакого смысла бесконечных и пустых инвестиций в хождение по мукам различных терапевтических методик.

Некоторые его знакомые инвесторы и коллеги по Сити годами плотно сидели на этой игле: они каждую неделю вспоминали бывших женщин, искали детские травмы и обсуждали свои обиды, превращая терапию в дорогой сериал без финала. Павла это раздражало. Каждый раз на сессиях выяснялось одно и то же: реальных причин для его панических атак просто нет. Не было никакого смысла годами перебирать спокойные, благополучные эпизоды нормального прошлого. Никаких явных травм в виде алкоголизма близких, смертей, насилия или безнадежной нищеты он не знал. Родители искренне любили его. Скромные работники инженерного отдела и бухгалтерии крупного предприятия города открыто гордились сыном, не оставляя на его душе никаких видимых шрамов.

Среди сверстников Павел всегда был лидером — его уважали и в школе, и в университете. И хотя Физтех считался суровым местом, он с легкостью проходил любые испытания. Находил общий язык как с замкнутыми коллегами-программистами в аутичном спектре, прежде всего, за интеллект, так и с активной частью потока. «Павел — закрытый пазл, который так интересно собирать», — говорили девчонки, томно закатывая глаза и пытаясь добиться его внимания. Их притягивал этот уверенный холод необъятного ума, под которым они надеялись отыскать настоящую страсть, направленную на них.

Но внутренняя яма не уменьшалась. Она была необъяснимой и древней, как сама земля. Каждый шаг Павла напоминал крик в пустоту: «Посмотрите на меня! Я есть! Я чего-то стою! Увидьте меня!». Он каждый раз задавливал этот импульс логикой, но подсознание бунтовало, возвращая подавленные страхи через кошмары во снах и панические атаки. Свою тревогу он списывал на вечный стресс мегаполиса, который вынуждает бежать быстрее, пока заветный приз не отобрали на повороте те, кто похитрее.

Он экспериментировал с различными суррогатами, начиная с успокоительных и заканчивая новомодными среди топов биодобавками с микродозингом мухомора или других растительных препаратов. А пару лет назад даже приглашали в компанию специалиста по гвоздестоянию — модное течение для тех, кто хотел взломать код собственной психики и ограничений в голове. Ледяная ванна в стиле тезки-владельца известной социальной сети, «подвешивание» для выхода в измененное состояние сознания через телесные нагрузки. Биохакинг в действии и только для лучших. И он держал ритм, не отпуская вожжи контроля.

Вместе с сокурсниками на последнем курсе МФТИ Павел разработал приложение для банковских сервисов. Ночами они одержимо писали код в душной комнате общежития, а днем, не успевая нормально переодеться, растрепанные, прямо в домашних тапочках и растянутых спортивных штанах лихорадочно бежали на лекции в соседний корпус.

Быстро нашли первые инвестиции для тестовой версии, благо помогли родители и знакомые друзей. Уверенность и обаяние Павла стали визитной карточкой на переговорах с крупными корпорациями. Проект уверенно взлетел. Команда росла, и постепенно ребята из арендуемых у университета в Долгопрудном комнат переехали сначала в красивый бизнес-центр, но на МКАДе, а через пять лет — в Сити, где как раз освободилось пространство в половину этажа, которое и занял офис компании. Всё по-взрослому: с разработкой, службой поддержки, тестировщиками и продактами, и даже со своей службой заботы, где администратор Таисия аккуратно оформляла стол с фруктами и здоровыми перекусами, готовила чай на травах для особых приверженцев ЗОЖ. Символ успеха, процветания и стабильности.

Банковские услуги хотелось сделать доступными для каждого гаджета, здесь требовались молодость и напор. У Павла этого было с лихвой. Он остался лицом компании, объединив должности акционера и генерального директора. Умел жестко продавать на встречах с акулами бизнеса и вовремя мотивировать команду. И даже «торговал лицом» на ведущих карьерных сайтах, чтобы показывать на своем примере историю успеха для юных, жаждущих денег и признания талантов в IT. В офис пару раз приезжали видеографы из HeadHunter, чтобы снять модную клиповую историю для молодежи в качестве ориентира на рынке труда.

Но вместе с успехом пришли большие соблазны и риски. В современной России правила игры на финтех-рынке были суровыми. Независимых одиночек больше не существовало. Все перспективные b2c-сервисы, едва они начинали угрожать монополиям, безжалостно выкупались за бесценок или поглощались гигантами уровня федеральных топ-банков и IT-корпораций. Проект Павла, замкнувший на себе миллионы транзакций в обход традиционной банковской системы, стал опасным прецедентом. Это была слишком лакомая технологическая «земля», которую крупные экосистемы мечтали забрать под себя. Но если банки действовали через официальные оферты, то существовали венчурные фонды во главе с такими персонажами, как Евгений Жестов, который выступал в роли хищника. Он зачищал рынок по заказу крупных игроков, не гнушаясь нечестных схем. От этого Павлу становилось дурно — ведь внутри он так и остался интеллигентным омским парнем.

Усиление стресса заявляло о себе физически. Павел чувствовал, как сжимаются стены, но понимал: ответственность за компанию, за людей и за подобные рейдерские перехваты лежит только на нем. Дорогой биохакинг и предлагаемые капельницы от гуру, а также модные медитации в подписке на Spotify уже не помогали. Бессонница нарастала вместе с внутренним давлением, которое давало кратковременную разрядку лишь во время ночного бега по набережной вдоль Москвы-реки. Только там, на чистом асфальте, можно было разогнаться по полной, попытаться убежать от дурных мыслей и дойти до предела — желанного пульса в сто восемьдесят ударов в минуту. Тревога, точно темный палач в плаще, настигающий в самые неподходящие моменты, уже пробивала железную защиту Павла. Броню, которую он выстраивал годами. Упорство, стойкость, холодное спокойствие. Вера в то, что всё можно сделать самому, просчитать, подчинить воле и исправить. Стоит только захотеть. Других преград в его картине мира существовать не могло.

Внезапно климат-контроль Сити сменил режим. Монотонный металлический свист из вентиляционной решетки потяжелел. Он вибрировал в барабанных перепонках, разрастаясь, превращаясь во что-то гнетущее. Это был не воздух. Со всех сторон множился рев — дикий, первобытный грохот падающей и бьющейся о камни колоссальной массы воды.

Павел схватился за край стеклянного стола, нарушив ровную линию смартфонов. Стены офиса качнулись. Легкие сковал мгновенный, удушающий спазм. Воздух показался сухим, обжигающим, полным невидимого пепла и дыма. Горло пересохло, словно он наглотался ила. Процессор внутри его головы завис, разбитый первобытным страхом смерти. Павел поднял глаза на панорамное стекло и замер. Сквозь собственное бледное отражение, прямо из темноты за окном, на него смотрело другое лицо.

Евгений Жестов.

Инвестор вошел без стука, бесцеремонно ворвавшись в холодное пространство комнаты. Сорокалетний, невысокий, с вечно растрепанными волосами и помятым лицом со следами двухдневной щетины, он выглядел как лихой разбойник с большой дороги или бандит из глухих 90-х, которого чудом занесло в мир больших IT-денег.

Дорогие брендовые вещи сидели на нем расхлябанно, как чужая форма — всё дело было в небольшом животе, неловко выпирающем из рубашки. Тренажерный зал с целым микромиром белковых коктейлей и тяжелого оборудования — дело для сопляков, как казалось ему, что-то чужеродное из другой жизни. В его облике не было интеллигентности — только хватка гиены или волка, принципы улицы и разбоя. Взгляд вечно метался, пытаясь урвать свой желанный куш.

Евгений подсознательно чувствовал свою «инаковость» рядом с чистенькими отличниками. Он сам не отличался оценками в школе или гениальными идеями, как у этих физтеховских или МГУ-шных звезд, и эта уязвимость рождала в нем дикую, разрушительную зависть. Зато он умел нападать, не гнушаясь ничем. Жажда контроля и власти уже сожрала его душу, оставив внутри исчезающую пустыню. Он вальяжно подошел к столу, взял стакан Павла, шумно отхлебнул дистиллированной воды и с глухим стуком швырнул его обратно, окончательно уничтожая симметрию на поверхности.

— Ну что, Паша, доцифровался на сегодня? Всё графики свои рисуешь? — Жестов хищно ухмыльнулся, и между ними мгновенно натянулась невидимая струна леденящего напряжения. Стартап Павла был бельмом на глазу для рынка, но для Евгения — в особенности. Понимая огромные перспективы проекта, он не собирался упускать жирную рыбу. И это не было просто бизнесом — это была война двух зубров, битва за территорию, где один пытался подчинить и стереть другого. — Я уже инициировал созыв экстренного совета директоров, Паша, и заберу твою FinTech-игрушку под протокол. Сдайся добровольно, подпиши отказ от алгоритма и получишь свои деньги, на Бали тебе точно хватит. Или я сотру твое имя в порошок. Твоя репутация сгорит. Из этой башни ты вылетишь голым, тебя никто не вспомнит.

Евгений сделал шаг вперед, его тень накрыла Павла. В ухмылке сквозила спесь завоевателя, упивающегося властью над чужой жизнью. Грохот воды в ушах Павла достиг апогея, заглушая голос инвестора. Отражение в стекле треснуло, реальность Сити растворилась…

* * *

Долина Колорадо. 1850

Грохот водопада обрушился со всей своей сокрушительной мощью. Каждая капля уносила за собой будто маленькие частицы душ, объединяя их в едином, кипящем потоке и брызгах. Сама жизнь проносилась через этот водопад, транслируя бесконечный цикл растворения и движения, силы и податливости, жизни и смерти.

Юноша, которого в племени звали Халъя — Луна, — стоял на самом краю раскаленного, багрово-красного скалистого выступа. Под босыми ногами земля была теплой, шершавой от запекшейся глины и абсолютно живой. Она дышала и давала силу, несмотря на кажущуюся сухость.

Верный пес увязался за ним и теперь преданно тыкался мокрым носом в колени, ожидая, когда мальчик погладит его и они пойдут дальше. Четвероногий спутник любил эти вылазки, исследуя новые пространства. Хотя каньон принадлежал всему племени, в таких прогулках вдвоем они чувствовали особенную связь — будто хранители, знающие глубокую общую тайну. Ахану был с ним с раннего детства, став подарком отца. Пес участвовал во всех играх, познавая дикую красоту родной земли. Вместе они бегали с мальчишками во время имитации охоты, искали потерянные стрелы и яростно гнались за «похитителями» в прятках. Высунув язык, Ахану резко дышал. На розовой коже его языка отчетливо виднелись два черных пятна — отметки прошлой жизни, как считали старейшины.

Халъя расправил широкие плечи и сделал глубокий вдох. Для своих шестнадцати зим он был необычайно высок. Молодое тело, выросшее среди прерий и каньонов, дышало скоростью и той дикой, молчаливой гордостью, что передавалась из поколения в поколение. Силой и реакцией юноша напоминал отца, известного в долине охотника, а вот чувствительность и остроту восприятия унаследовал от матери. Он любил эту землю так, как любят саму жизнь. По совету матери он часто растирал в ладонях жесткие стебли трехзубчатой полыни, вдыхая горький, исцеляющий аромат, способный убивать демонов и прогонять дурные мысли. И как истинный охотник по растертой почве в руках мог определить, как давно прошел зверь и какой именно. Пудра или мелкие комочки, сухость или жирность земли — всё это складывалось мельчайшими деталями в знание того, что есть и что будет. Красивый, понятный узор, помогающий выживать охотнику и всему племени.

Луна помнил каждую алую трещину в каньонах. Мальчишками они часами прятались там, наблюдая за охотой взрослых, а затем устраивали собственные шумные игры. Сверстники часто выбирали его вожаком в «хуп-энд-поул» — особой забаве, где нужно было на бегу пронзить копьем катящийся по песку обруч из ивовых прутьев. Это требовало идеальной точности движений и ловкости. Научился бесстрастным движениям, точно составленным в общую картину, он далеко не сразу — много времени ушло на ошибки и падения, которые оборачивались взрывным смехом соплеменников, бывшим естественным этапом взросления и освоения важных навыков.

Особым, сакральным местом была Аха Макав — великая река Колорадо, служившая индейцам продолжением дома. Бурые, пенные валы неслись со скоростью пущенной стрелы, перемалывая вековые валуны. Халъя знал каждый изгиб и коварное течение. В потаенных заводях, среди илистых наносов, дети мохаве иногда находили удивительные тяжелые камни. После долгого оттирания от речной грязи они начинали гореть чистым золотым отблеском. Племя считало их священным даром, каплями застывшего солнца, опускающимися на землю как благословение для избранных. Индейцы бережно хранили их в кожаных мешочках, не подозревая, что для белого человека этот металл был главным и самым страшным проклятием.

Но сегодня великая река мелела, обнажая темное, илистое дно. Надвигалась засуха, о которой вожди сначала шептались на тайных советах, а теперь тревожно говорило всё племя. Великая Аха Макав умирала не от местного зноя. Её жизнь рождалась за тысячи стрел отсюда — в далеких северных Скалистых горах, где таяли ледники. Но эта зима на севере выдалась сухой и бесплодной, горы не отдали реке свой снег. Такие великие засухи приходили в долину циклично, раз в несколько зим, словно земля требовала суровой жертвы, проверяя людей на прочность. Вода уходила, обнажая влажную глину, а оставшиеся мелкие заводи быстро застаивались под безжалостным солнцем, становясь горькими и солоноватыми на вкус. Без бурного весеннего паводка, который обычно затапливал долину и питал почву, племя оставалось без урожая маиса и стручков мескита. Река, бывшая их кровью, превращалась в соленое болото.

Лагерь мохаве перестраивал свою жизнь на суровый лад выживания. Мужчины больше не очищали каналы для орошения полей — в этом не было смысла. Женщины клана Воды теперь часами сидели под навесами из камыша, методично, с глухим стуком перемалывая в тяжелых каменных ступах сухие стручки мескитового дерева. Этот выносливый колючий кустарник, способный доставать воду из самых темных глубин земли, оставался их единственной защитой от голодной смерти. Из сладковатой мескитовой муки пекли жесткие лепешки, которые делили поровну на каждого ребенка. В ход шли последние, иссушенные запасы: вяленые на солнце мясистые плоды кактусов, запеченные прямо в горячей золе волокнистые корни дикой агавы и жесткие, солоноватые полоски вяленого мяса пустынных зайцев, добытых в силки на окраинах стоянки. Скудная пища пустыни заглушала голод, но она не могла вернуть реку. По ночам шаманы проводили ритуалы плача, пытаясь отыскать во снах причину гнева духов и вымолить спасение дождем, но небо над каньоном оставалось безжизненным и ясным. Мир мохаве сжимался, заставляя людей готовиться к исходу вглубь скал, к потайным каменным резервуарам, если Колорадо уйдет окончательно.

Внизу, у засыпающей кромки воды, люди сошлись в последней, отчаянной мольбе, взывая к духам дождя и хозяевам подземных вен Аха Макав. Халъя смотрел на столбы сизого дыма от священного шалфея, на изможденные лица соплеменников и на мать, двигавшуюся в тягучем, гипнотическом танце посреди круга. Вместе с ритмичным звуком барабанов воздух каньона наполнял сухой, звенящий шелест ритуальных погремушек из сушеных тыкв, набитых речной галькой. Этот сакральный, вибрирующий гул отдавался в его собственных жилах. Мохаве читали этот рушащийся мир кожей. И сегодня Вселенная посылала им дурные вести, и дело было далеко не в уходящей воде. Отец в последнее время замыкался в себе, подолгу всматриваясь в горизонт. В его молчании сквозило тяжелое предчувствие скорой гибели — то ли его собственной, то ли всего рода.

Младшие дети и подростки не замечали гнетущей атмосферы. Они делали вид, будто не обращают внимания на поднимающиеся страхи вождей. Для них реальность строилась на незыблемой стабильности привычного природного цикла. Юношеское любопытство и жажда жизни создавали невидимую защиту от завтрашнего дня, барьер для любых тревог и метаний. Что могло случиться, когда впереди еще столько неизведанного? Нужно было объезжать диких лошадей, учиться настоящей охоте наравне со взрослыми. Каждому мальчику и девочке предстояло примерить на себя важные племенные роли, которые пока казались призрачно далекими, но манили своей тайной.

Воздух был удушающе жарким и густым, и свежести желанной грозы в нем не ощущалось. Пахло гарью и мертвой, выжженной травой. Птицы пустыни кружили над каньоном слишком низко, почти касаясь крыльями водной глади, словно искали спасения от невидимой угрозы. Халъя опустил взгляд на длинные ладони: на них оседал тонкий, едва заметный белый налет — не пепел костра, а сухая пыль, которую принес сменившийся ветер с востока.

В груди юноши, прямо под сердцем, шевельнулось что-то странное. Ему, смелому охотнику, вдруг стало трудно дышать. Накатил незнакомый, липкий страх перед будущим. Словно священный круг их привычной жизни прямо сейчас дал едва слышный треск. Знаки кричали: их мир катится к закату.

Внезапно Халъя вскинул голову. Острое зрение поймало движение на самом краю прерии. Там, где выжженная земля встречалась со свинцовым небом, поднимался серый, тяжелый столб пыли. Сквозь рев Колорадо пробился новый, чужеродный металлический звук — ритмичный стук сотен окованных железом копыт. К священной реке спускался отряд бледнолицых. Они шли ровной, бездушной стеной.

Причиной их появления была Калифорнийская золотая лихорадка, согнавшая с мест тысячи искателей наживы. Разведчики и трапперы уже донесли в Вашингтон, что в долине мохаве речные наносы полны драгоценного металла. Правительство и крупные венчурные синдикаты Восточного побережья спонсировали этот вооруженный налет, стремясь проложить безопасные тракты для караванов сквозь каньоны и заложить первые золотоносные шахты. Индейцы были для них лишь досадным препятствием на пути к подземным богатствам.

Всё началось с территории Верхней Калифорнии, предгорий Сьерра-Невады и долины реки Американ, откуда коренных жителей — индейцев племени нисенан — фактически изгнали силой. Именно на этих землях, в долине, которую они называли Cullumah, в трагический январь 1848 года на лесопилке Джона Саттера в Коломе обнаружили первое золото. С тех пор договариваться с коренными народами никто не пытался — в этом не видели смысла. Лучшим аргументом оставалась пуля, особенно если ты веришь, что обладаешь исключительным правом распоряжаться чужой территорией и её благами лучше, чем «немытые существа, верящие в духов». Первый губернатор Калифорнии Питер Бернетт в открытую заявлял, что «война на истребление будет вестись до тех пор, пока индейская раса не вымрет». Правительство штата выделяло миллионы долларов на финансирование добровольческих отрядов, совершавших эти карательные рейды.

Впереди каравана, на крупном, покрытом мыльной пеной вороном коне, ехал мужчина. На нем был синий военный мундир, туго застегнутый до самого горла, но воротник был небрежно расстегнут, а из-под форменной шляпы выбивались растрепанные, грязные волосы. Офицер остановил коня на возвышении и поднял подзорную трубу. Железо на его портупеи хищно звякнуло — будто в ожидании будущей награды и премий от властей штата. Его жестокость не знала границ. Он не гнушался ничем: ни снятием скальпов, ни хладнокровным уничтожением женщин и детей, мешавших его жизненной перспективе. Перспективе, смысл которой обретался лишь на дне стакана да в бряцании монет.

Неизвестное, страшное будущее, которого так боялся Луна, только что переступило границы их долины. И сейчас, в год прихода синих мундиров, обмеление казалось индейцам самым страшным знамением.

Грохот великой реки Колорадо остался позади, но его вибрация по-прежнему отзывалась в подошвах мокасин Халъи. Юноша вернулся к стоянке племени, когда солнце уже лениво тонуло за острыми багровыми пиками каньона, окрашивая небо в цвет спелой тыквы. У семейного навеса из камыша догорали угли. Халъя присел на раскаленную за день землю, вытащил из кожаного мешочка на поясе несколько тяжелых, гладких крупиц, которые он днем нашел в сухом русле верхнего ущелья, и принялся задумчиво пересыпать их из ладони в ладонь.