Неактуальна

Она сделала паузу, поправила очки.

— На тот момент переданные штаммы ещё не были изучены. И мы потихоньку, в меру своих сил и возможностей, изучаем их до сих пор. Так как у меня есть допуск к информации обо всех штаммах, хранящихся в коллекции, я нашла там некоторые экземпляры, которые представляют интерес. Например, есть африканский штамм возбудителя сибирской язвы. Его привезли в 1985 году. Как написано в документах, этот штамм представляет особый интерес. Нам нужно будет изучить его свойства. Если всё сложится удачно, мы попробуем разработать на его основе новую вакцину против сибирской язвы.

Она замолчала и посмотрела на Сашу поверх очков.

— Вот чем мы с вами и займёмся.

Саша молчал. В голове всё смешалось: секретность, опасность, ответственность, авария, африканский штамм, новая вакцина. И вдруг он поймал себя на мысли, что ситуация оказалась несколько комичной. Ещё полчаса назад он ехал в переполненном людьми автобусе с водителем-гонщиком, который не хотел останавливаться на нужной остановке. Бытовое происшествие, бытовой абсурд. А теперь — секретные штаммы, режимный институт, биологические аварии с выходом во внешнюю среду. Немыслимый контраст. Сложно было поверить, что всё это происходит с ним. «Кто-то действительно снимает какой-то фильм, — подумал он. — Только я опять без сценария». Если бы тот водитель-гонщик знал, кого он вёз, — он бы, наверное, потребовал доплату за риск. И тут он задумался: а какая роль отведена ему в этом кино? Главный герой, который должен всех спасти? Или статист, который попал в кадр случайно и теперь вынужден играть, чтобы не испортить дубль? А может, он вообще зритель, которому дали билет в первый ряд и забыли сказать, что это не кино, а его собственная жизнь. От этой мысли стало и смешно, и немного жутко.

Видимо, по выражению лица Саши Маргарита Арсентьевна поняла, что уже достаточно загрузила его новой ошарашивающей информацией. Она перестала пить чай, живо встала из-за стола и сказала:

— Ну что, Александр Павлович, давайте-ка я покажу вам нашу лабораторию. А то мы с вами уже полдня чаи гоняем, а вы до сих пор не видели, где вам предстоит работать.

Она улыбнулась и жестом показала на дверь.

— Пойдёмте, воздух переменим. А то у меня в кабинете иногда слишком много мыслей на квадратный метр.

Саша усмехнулся и поднялся. Он заметил, что Ветрякова сказала это с лёгкой насмешкой над самой собой, и это сняло остатки напряжения.

— С удовольствием, — сказал он.

Она вышла из-за стола и направилась к двери. Саша пошёл за ней.

Они прошли по длинному коридору мимо белых дверей, за которыми угадывались комнаты и кабинеты. Ветрякова шла уверенно, не глядя по сторонам. Остановилась у одной из дверей, толкнула её — и они вошли в просторное помещение.

— Это чистая зона, — сказала она. — Здесь мы готовим среды, буферы, реактивы. Здесь вы будете работать с теми материалами, которые не опасны.

Саша огляделся. Вдоль стен стояли стеллажи с банками и бутылями, на столе — чистая посуда, весы, журналы. В углу гудел дистиллятор, гоня воду в большие стеклянные бутыли.

— Вся чистая зона у нас построена буквой «Г», — сказала она, обводя пространство рукой. — Сейчас мы стоим в верхней части. Здесь располагаются стерилизационная, моечная, туалеты, и вон там, в углу, — она показала на массивный аппарат, — наш дистиллятор. А в конце этого коридора, — она указала вперёд, — будет ваш кабинет. Небольшой, но отдельный. Там будете работать с документами, оформлять результаты.

— А нижняя часть буквы «Г», — продолжала она, — это коридор, где расположены кабинеты сотрудников, комната отдыха и раздевалка. Мы там уже были.

Саша кивнул. Теперь он начал понимать, как устроено это место.

— А в самом конце верхней части, — сказала она, и голос её стал чуть серьёзнее, — вон та белая деревянная дверь. За ней начинается коридор, который ведёт в заразную зону.

Она замолчала на секунду.

— Туда мы пока не заходим. Но когда начнём работать со штаммом — вы узнаете, что там.

Она закрыла дверь и улыбнулась:

— Но сначала — познакомлю вас с коллективом, — сказала она и, помедлив, добавила с лёгкой усмешкой: — Они, скорее всего, как всегда сидят в комнате отдыха.

— Как всегда? — переспросил Саша, почувствовав, что в этой фразе скрыто больше, чем она говорит.

Ветрякова слегка смущённо улыбнулась и повела плечом, словно стряхивая с себя неловкость.

— Ну… да. Пойдёмте, я покажу вам.

Они прошли по коридору и зашли в небольшую комнату с деревянным столом, накрытым клеенкой, и старыми стульями. Саша сразу понял, что это комната отдыха — здесь пахло выдохшимся воздухом, старым чаем и спокойствием, не знающим, как еще себя развлечь.

За столом сидели двое — пожилой мужчина и женщина с круглой головой.

— Султан Нариманович, — представила Ветрякова, показывая на старика. — Наш главный специалист по сибирской язве. Он здесь с самого основания института.

Султан Нариманович сидел на диване, положив руки на колени. Лицо у него было всё в глубоких морщинах и складках — оно напоминало грецкий орех. Глаза хитрые, лукавые, на губах играла усмешка. Он смотрел на Сашу так, будто видел его уже много раз. Лет ему было далеко за восемьдесят, но в голосе чувствовалась былая бойкость. От старика исходил сладковатый, чуть терпкий запах — и Саша невольно подумал, что в прошлом этот человек явно знал толк в более крепких напитках, чем чай.

— Привет, привет, — сказал он, не вставая. — Откуда приехал-то?

— Из Тольятти, — ответил Саша.

— О! — Султан Нариманович оживился, хитро прищурился и расплылся в улыбке. — Ну тогда будем звать тебя Жигуль!

И рассмеялся — громко, с хрипотцой, так, что закашлялся. Саша растерянно улыбнулся, не зная, обижаться или смеяться вместе. Круглоголовая женщина тоже засмеялась, прикрывая рот ладонью. Было похоже, что у нее отсутствуют передние зубы. Ветрякова только покачала головой, но без осуждения.

— Не обращайте внимания, Александр Павлович, — сказала она. — Он всем придумывает прозвища. Вы ещё легко отделались.

— Ты не обижайся, Жигуль, — Султан Нариманович подмигнул. — Это я по-доброму. У нас тут все клички имеют. Вот Эльмира у меня — Лягушка, потому что в детстве прыгала много. А Светлану мы зовём Ласточкой — потому что всегда прилетает и улетает.

— Султан Нариманович, — сказала Ветрякова, — вы бы хоть познакомились сначала, а потом уже клички раздавали.

— Да мы уже познакомились! — он махнул рукой. — Жигуль, значит, из Тольятти. Всё, знакомство состоялось.

Но Саша заметил, что в голосе Султана Наримановича прозвучала странная нотка. Не злость, но скрытая настороженность, которую старик не пытался скрыть. Он посмотрел на Сашу с прищуром, и лицо его стало чуть жёстче.

— Сибирская язва — это моя тема, — сказал он, помедлив. — Я ей сорок лет занимаюсь. Сорок! — он поднял палец.

— Султан Нариманович, — мягко остановила его Ветрякова. — Александр Павлович пришёл не заменять вас, а помогать.

Старик хмыкнул, отвёл взгляд и уткнулся в газету. Саша заметил, как напряглись его плечи, как он сжал газету чуть крепче, чем следовало.

Круглоголовая женщина, до этого молча сидевшая рядом, подняла голову и посмотрела на Сашу с неприкрытой настороженностью. Её глаза стали холодными.

— Маргарита Арсентьевна, — сказала она, обращаясь к Ветряковой, но глядя на Сашу, — а вы уверены, что нам нужен ещё один сотрудник на сибирскую язву?

— Эльмира Султановна, — ровно ответила Ветрякова, — работа есть, и я решила, что Александр Павлович сможет помочь.

Эльмира Султановна переглянулась с отцом, Султаном Наримановичем, и в этом взгляде было что-то, что не предвещало ничего хорошего.

Саша стоял, чувствуя себя неловко. Он понял, что пересёк невидимую границу, и за этим последует что-то ещё.

— А это Эльмира Султановна, его дочь, — продолжала Ветрякова, стараясь сгладить неловкость. — Наш специалист по ботулизму.

Эльмира Султановна поднялась, улыбнулась и протянула руку — мягкую, полную, почти все пальцы которой были обвешаны золотыми кольцами. Они тускло поблескивали в свете лампы, и Саша невольно задержал на них взгляд, но быстро перевёл его обратно на лицо. У неё была круглая голова, плавно переходящая в грудь, и очень живое лицо, но теперь Саша видел в нём скрытое напряжение.

— Очень приятно, — сказала она с официальной вежливостью. — Значит, будете штаммом заниматься?

— Будет, — ответила за Сашу Ветрякова.

— Ну-ну, — Эльмира Султановна вернулась на своё место.

Ветрякова чуть заметно улыбнулась и повернулась к Саше:

— Пойдёмте, познакомлю вас с нашей правой рукой.

Они вышли из комнаты отдыха. Саша мельком обернулся и заметил, что Султан Нариманович уже развернул газету, а Эльмира Султановна сидела с каменным лицом и смотрела им вслед.

— Не обращайте внимания, — тихо сказала Ветрякова в коридоре. — Султан Нариманович — хороший человек, но он очень ревностно относится к своей теме. Эльмира Султановна ому, что появился кто-то новый.

— И что мне делать? — спросил Саша.

— Работать, — просто ответила Ветрякова. — Показывать результат. Они увидят, что вы не угроза, а помощь. Или не увидят. Но это их проблема, не ваша.

В соседней комнате за столом сидела женщина. Она подняла голову, когда они вошли, и Саша сразу увидел её улыбку — светлую, добрую, открытую. Ей было около сорока, и её лицо излучало спокойствие. У неё был добрый взгляд, в котором не было ни усталости, ни хитрости — только тепло. Она улыбалась так часто и так искренне, что Саша невольно подумал: «Откуда в этом месте может быть столько света?» От неё исходило ощущение какой-то наивной невинности, будто она всю жизнь прожила в теплице, где не бывает ветра, и теперь вышла в большой мир, но так и не научилась хмуриться.

— Светлана Владимировна, — сказала Ветрякова. — Ведущий научный сотрудник. Она у нас занимается сапом. Работает в лаборатории всю сознательную жизнь. Моя опора и надёжный человек.

Светлана Владимировна встала, протянула руку — сухую, тёплую — и сказала:

— Здравствуйте, Александр Павлович. Рада вас видеть.

— Я тоже рад, — ответил Саша.

— Светлана Владимировна помогает мне с сапом и другими вопросами, — добавила Ветрякова. — Она делает всё, что я поручаю. Если у вас возникнут вопросы — смело обращайтесь к ней, она подскажет.

Саша кивнул. Ему показалось, что Светлана Владимировна — единственный человек в этой лаборатории, который действительно работает, не считая самой Ветряковой. Её улыбка не была дежурной — она была частью её самой. И в этом мире, где Султан Нариманович сидит с газетой и делает вид, что работает, а Эльмира Султановна с каменным лицом защищает отцовскую территорию, такая улыбка казалась чем-то почти нереальным.

— А где остальные? — спросил он.

Ветрякова взглянула на часы:

— Лаборантки на месте, они сейчас в «Заразной» зоне. Препаратор из вивария — вы её не видели, она обычно хмурая, но добрая. Познакомитесь позже. Она работает с животными.

— А третьего сотрудника вы ещё не видели, — добавила она с лёгкой усмешкой, — но это и к лучшему. Она вернётся через полгода. Сейчас в декрете. Екатерина Борисовна.

Когда они вышли из комнаты и направились к выходу, Саша обратил внимание на двери кабинетов. На одной из них висела позолоченная табличка — крупная, блестящая, с выгравированными буквами:

Ситдиков Султан Нариманович

Доктор ветеринарных наук, профессор

Главный научный сотрудник

Саша задержал взгляд. Табличка выглядела дорогой. Настоящей. И немного нелепой.

Через несколько шагов — ещё одна. Такая же блестящая, такая же позолоченная:

Мифтахова Эльмира Султановна

Кандидат биологических наук

Ведущий научный сотрудник

Саша посмотрел на следующую дверь. Таблички не было. Вообще. Ни позолоченной, ни даже пластиковой. Просто серая дверь с номером.

— А у вас нет таблички? — спросил он у Маргариты Арсентьевны.

— Мой кабинет? — переспросила Ветрякова, проследив за его взглядом. — Табличку не вешаю. Не люблю.

Они прошли ещё несколько шагов. Дверь Светлана Владимировна тоже была без таблички.

— У нас тут смешно получается, — заметила Ветрякова с лёгкой усмешкой, — таблички только у тех, кто пишет рабочие журналы по два часа, а не у тех, кто реально работает.

Саша хмыкнул. Всё в этом институте было не так, как казалось снаружи. Он снова взглянул на комнату отдыха — она была всё так же приоткрыта, и внутри, на диване, с газетой, сидел Султан Нариманович. Рядом с ним Эльмира Султановна писала что-то в рабочем журнале — неспешно, без напряжения, скорее по привычке. Они даже не подняли головы, когда он проходил мимо. Саша перевёл взгляд на дверь, за которой осталась Светлана Владимировна. Оттуда доносился звон посуды и шаги. Она работала. А эти двое — сидели в комнате отдыха. И судя по тому, как они устроились, это было их обычным состоянием.

Он ничего не сказал, но Ветрякова, заметив его взгляд, коротко улыбнулась.

— Да, — сказала она почти шёпотом. — Так и живём. Кто работает — тот работает. Кто отдыхает — тот отдыхает. У каждого свой метод.

Саша не нашёлся, что ответить. Он просто кивнул и пошёл дальше.

Ветрякова проводила его до выхода. По дороге она дала наставления: завтра в восемь утра, с собой захватить документы и светлую голову.

Они вышли из лабораторного корпуса и направились к КПП. День клонился к вечеру, солнце садилось за корпуса. Ветрякова остановилась у выхода, улыбнулась и сказала:

— Александр Павлович, до завтра. Выглядите отдохнувшим и готовым. Это хорошо.

Саша усмехнулся и кивнул:

— Спасибо, Маргарита Арсентьевна.

Он вышел за ворота института и остановился. Дождь кончился. Небо расчищалось, закат окрашивал тучи в тёплые цвета. Саша посмотрел на корпуса, которые начинали казаться менее серыми. И вдруг поймал себя на мысли, что за эти несколько часов почти забыл, как выглядит настоящий мир. Здесь, за колючей проволокой, всё было по-другому — воздух, звуки, даже время. Как будто он пересёк невидимую границу, за которой осталась обычная жизнь. Он увидел людей на остановке, женщину с коляской, мужчину с пакетом продуктов, подростка с наушниками — простых, обычных людей, которые живут своей жизнью и не знают ни про какие секретные штаммы. И это зрелище показалось ему почти чужим. Он ощутил себя стоящим на подвесном мосту между двумя мирами: миром обычных людей — серым, скучным, будничным — и миром научной работы в этом немного странном институте, связанном с биологическими опасностями государственного значения.

Он постоял так с минуту, переваривая эту мысль. Ветер донёс запах мокрого асфальта и листвы, и это было так обычно, так по-человечески привычно, что Саша почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Придя в себя, он глубоко вздохнул и подумал, что завтра будет первый настоящий день. Не знакомство, а работа.

«Первый съёмочный день, — усмехнулся он про себя, — прошёл, конечно, не без сучков и препятствий. Но в целом — неплохо. По крайней мере, меня не выгнали со съёмочной площадки».

Он пошёл к автобусу.

Глава 3. Между делом

Общежитие, в котором проживал Саша, располагалось на Сибирском тракте — старинной дороге, которую основал Василий Татищев. Тот самый Татищев, который основал и родной город Саши. По этой дороге когда-то везли товары, гнали скот, шли обозы и каторжники. Теперь это была обычная городская улица, застроенная панельными домами и обсаженная тополями, но название осталось — как напоминание о временах, когда дорога была главной артерией, соединяющей две части страны. И теперь Саша, приехавший из города, основанного Татищевым, жил на дороге, которую тот же человек проложил. Какая-то странная связь времён — один человек, два города, и теперь он на дороге, которая их соединяет.

Само здание было старой советской постройки — пять этажей, облупившаяся штукатурка, узкие окна. Сашина комнатка располагалась на первом этаже, и окно выходило на торцевую сторону здания, откуда открывался вид на забор и голые ветки тополей. В его крыле было ещё десяток комнат и общий туалет для мальчиков и девочек — вещь, которая сначала казалась неудобной, но потом стала привычной.

В этом же крыле жила комендантша. Она специально поселила Сашу рядом с собой, потому что он был воспитанным, любил чистоту и тишину. «Я сразу поняла, что вы хороший молодой человек», — сказала она при заселении. Саша тогда подумал, что это странный комплимент, но возражать не стал.

Когда он заходил в общежитие, комендантша как раз выходила из своей комнаты — невысокая, полноватая женщина лет шестидесяти, с добрым лицом и вечно влажной тряпкой в руках. Она протёрла подоконник, хотя на нём не было пыли, и улыбнулась Саше.

— Ну что, Александр, — сказала она, — как первый день? Не пожалел, что поступил?

Саша улыбнулся в ответ.

— Пока нет, Валентина Петровна. День был насыщенный.

— Это хорошо, — сказала она, кивая. — Насыщенный — значит, не зря. А ты если что — стучись. Помогу чем смогу.

— Спасибо, — сказал Саша и пошёл в свою комнату.

Комната была маленькой, но уютной. Слева от входа располагалась прихожая — там он оставлял обувь и вешал верхнюю одежду. Справа, напротив прихожей, стоял маленький холодильник — по пояс высотой, старый, с облупившейся эмалью. Рядом с ним — кухонный стол, на котором всегда находилась какая-нибудь кухонная утварь: чайник, кружки, тарелки.

В глубине комнаты стоял раскладной диван. Справа от него — два стола, сдвинутых вместе, на которых стоял компьютер, лежали бумаги и книги. И этих книг было много — они лежали на полках и стояли на стеллаже. Саша любил книги с детства. Его бабушка работала в школьной библиотеке, и он часто приходил к ней на переменах и после уроков. Он бродил между книжными стеллажами, трогал корешки, вдыхал запах старой бумаги.

Однажды они шли вдоль стеллажей, и Саша, тогда ещё совсем маленький, запрокинул голову и сказал:

— Бабуль, они такие высокие. Как будто до неба.

Бабушка остановилась, посмотрела на стеллажи, потом на него и ответила серьёзно, но с улыбкой:

— Представляешь, в Российской империи был император Пётр I Великий. Он был ростом как вот эти стеллажи.

Саша тогда представил человека, который достаёт до верха книжных полок, и подумал: «Какой же он, наверное, был высокий». С тех пор он часто вспоминал этот момент — как бабушка, стоя между стеллажами, говорила о царе, который был ростом с эти стеллажи, и он чувствовал себя частью чего-то большого и древнего.

Особенно он любил те дни, когда оставался у неё на перемене. Они садились за маленький стол в углу библиотеки, бабушка заваривала чай, доставала из шкафчика овсяное печенье и конфеты «Птичье молоко». Наверное, эти конфеты уже не делали такими, как раньше, но бабушка всегда их покупала, потому что знала, что Саша их любит. Они пили чай, и Саша рассказывал, что было в школе, а бабушка слушала и кивала. Иногда она переспрашивала: «И что ты ему ответил?» — «А потом что?» — и это были лучшие разговоры в его жизни. Потом они снова шли между стеллажами, и Саша смотрел на книги, и ему казалось, что они шепчут ему что-то важное.

И теперь, сидя в своей комнате, он смотрел на корешки и чувствовал, что бабушка всё ещё рядом, хотя её уже давно не было.

Саша достал телефон и набрал мамин номер. Долгие гудки, потом механический голос: «Абонент недоступен. Перезвоните позже». Он нахмурился, попробовал ещё раз — то же самое.

Тогда он набрал отца. Но там тоже долго не брали трубку. Саша представил, как отец где-то в цеху, в шуме станков, не слышит звонка — на заводе у него была вторая смена.

Он снова набрал мамин номер. На этот раз после нескольких гудков трубку взяли. Но вместо голоса Саша услышал какой-то шорох, потом скрип, потом скрежет — такой пронзительный, что уши резануло. Он отвёл телефон от уха на секунду, потом снова поднёс.

— Алло? — раздался наконец голос мамы.

— Мам, — сказал Саша, — что там происходит? Почему не берёшь трубку? И что за скрежет?

— Саша! — голос мамы звучал радостно, как будто она не ожидала его услышать, хотя сама взяла трубку. — Я просто телефон в карман плаща положила. А плащ в прихожей висит. Я его не слышала. Только что пошла за чем-то, а тут слышу — телефон звонит. Я взяла трубку, но теперь забыла, зачем шла.

После чего послышался какой-то плеск и шуршание где-то далеко в квартире, где по телефону разговаривала мама. Потом мама крикнула: «Ой!» — и слышно было, как она куда-то побежала. Видимо, на кухню, потому что в трубке послышался звон кастрюль. Оказалось, что у мамы убежало какао, которое она поставила на вечер.

— Ну вот, — сказала мама, вернувшись к телефону, уже запыхавшись, но с лёгкой улыбкой в голосе, — а теперь вспомнила, за чем шла.

Саша представил эту картину: мама стоит посреди кухни с трубкой, какао на плите уже успокоилось, а она наконец вспомнила, что хотела сделать.

— Ну ты даёшь, — сказал он и улыбнулся.

— Ладно, рассказывай, как первый день. Не пожалел, что поступил?

— Всё нормально. Я сегодня был в институте. Познакомился с руководителем.

— Ну и как она? — в голосе мамы звучала лёгкая тревога, но в нём было и любопытство.

— Хорошая, — сказал Саша и улыбнулся, вспоминая Ветрякову. — Добрая, немного старомодная. Называет всех по имени-отчеству. Даже меня — Александр Павлович.

Мама засмеялась.

— Ну, это правильно. Уважение к людям.

— Да, — сказал Саша. — И ещё она показала мне лабораторию. Познакомила с коллективом. Забавные люди, в общем. Один старик, Султан Нариманович, сразу дал мне прозвище «Жигуль», потому что я из Тольятти. А его дочь, Эльмира, смотрела на меня так, будто я пришёл отнимать у них работу.

— Ну и что ты им сделал? — спросила мама, и в голосе снова появилась лёгкая тревога.

— Ничего, — ответил Саша. — Просто слушал и смотрел.

— Это нормально, — сказала мама. — Везде свои люди. Главное — чтобы ты не боялся.

Они поговорили ещё о мелочах: о погоде, о том, что Саша ел на ужин, о том, что завтра рано вставать. Саша почувствовал, как от этих простых, обычных разговоров становится спокойнее. Голос мамы звучал ровно и привычно, и это возвращало его к чему-то настоящему, простому, что было у него всегда.

— Ну всё, мам, — сказал он наконец. — Завтра рано вставать. Я позвоню.

— Хорошо, — сказала мама. — До связи!

Саша положил трубку и постоял ещё несколько секунд, глядя на телефон. Потом сунул телефон в карман и сел на диван.

Он задумался. Вспомнил, каким представлял себе научно-исследовательский институт ещё до поступления в аспирантуру. В его воображении это было место, где всё дышит наукой: современное оборудование, молодые и энергичные сотрудники, чистые лаборатории, высокие потолки, пахнущие свежим ремонтом и открытиями. А то, что он увидел сегодня, — старые бетонные стены, облупившаяся краска, коридоры, напоминающие лабиринты, и сотрудники, которые, казалось, уже давно живут не на зарплату, а на воспоминания о лучших временах. Даже Ветрякова, при всей своей доброте и мудрости, была из тех, кто мог бы быть его бабушкой. И Султан Нариманович с Эльмирой Султановной, сидящие в комнате отдыха, тоже не добавляли уверенности. Всё это оставляло странное послевкусие запущенности, будто он попал не в институт, а в музей, где экспонаты ещё двигаются, но уже не живут.

Саша не был уверен, что впишется в это пространство. Он не был уверен, что сможет там провести исследование и написать диссертацию. По этому поводу в нём зародилась тревога — тихая, но настойчивая. Он смотрел на книги, на стеллажи, но думал о том, что завтра ему предстоит войти в этот мир и попытаться найти в нём место. И он не знал, как к этому подступиться.

Он закрыл глаза и попытался представить себя в лаборатории, но вместо этого увидел коридор, по которому они шли с Ветряковой, и комнату отдыха, где сидели Султан и Эльмира. Картина не складывалась. Тогда он открыл глаза, взял с полки книгу и начал читать.