San-Palas

— Я хочу поблагодарить, — он взял её за руки, женщина едва вздрогнула от неожиданности. — Только и всего. Не умею говорить пафосные речи. Спасибо вам. Спасибо за то, что дали мне понять себя. Понять, что жизнь не кончается. Спасибо тебе Марта за заботу.

— Ешь. Остыло уже. Дважды греть не буду, — Марта увела взгляд на фотографию Брунхильды и вздохнула.

Бекон успел немного остыть, первый кусок растаял во рту. Пожалуй, стал забывать не только о жизни, но и о гастрономических радостях. Раньше Дитмар постоянно готовил на двоих, Брунхильда удивлялась кулинарным способностям мужа и сетовала на то, что у неё выходит хуже. Насыщение происходило быстро, организм жадно восполнял утраченное. Женщина продолжала смотреть на подругу. Сейчас их разделяло стекло, а в реальной жизнь смерть, но забрать у неё второго дорогого ей человека она не позволит.

— Спасибо большое, Марта!

— Я рада, что понравилось, — похвала прервала ход грусти. — Карстен сказал, что заедет в банк.

— Хорошо, я его подожду здесь.

— Думаю, так будет лучше. Передам мужу, что ты проснулся, — женщина взяла поднос и вышла.

— Хорошо, что она думает будто я спал, — мысленно Дитмар был рад, что Карстен держит жену в блаженном неведении.

День шёл, а тянулся очень и очень долго, казалось вопреки своим привычкам время никуда не спешило, он смотрел на часы стрелки еле ползли под циферблатом. Шея ныла, мужчина встал и проигнорировав боль подошёл к окну. Птицы кружили, пикировали, а затем подбирали крошки хлеба. Летать в небесах и при том жить на земле. Можно назвать это свободой? Людям дано лишь ходить, бегать и ползать, но не парить. Вдалеке заметил Карстена, друг осторожно смотрел по сторонам. Слежка? Побыть одному роскошь — учёный сейчас носитель золотого руна.

Карстен зашёл через двадцать минут, Дитмар видел стремление сказать, всё что накипело, но с чего начать его друг не знал. Больной лежал на кровати, закинув руки за спину. Гость ходил словно тигр в клетке, пока не взял стул, чтобы сесть рядом. Боль не давала спокойно повернуть шею, потому вопрос улетел в потолок:

— Что случилось, Карстен? На тебя больно смотреть.

— Ходил на работу. Там мне объявили, что я уволен. Выписали бумаги для расчёта.

— Следовало ожидать.

— Затем решил сходить с ними в банк. На мой счёт поступила приличная сумма, — Карстен прикрыл рот рукой и посмотрел на Дитмара.

— Так значит нет причин хвататься за голову.

— Есть! Результатов у нас по-прежнему нет, друг мой — язвительно протянул Карстен. — За мной ходит подручный Санни...

— Бергер?

— Да. Этот гадёныш ходит по пятам! — мужчина вынул из кармана флягу и сделал пару глотков. — Причём не особо утруждает себя маскировкой! Остановлюсь хотя бы на секунду —врежется в меня… Что мне прикажешь делать? Эта история зашла слишком далеко…

— Для начала сделай ещё пару глотков и дай мне.

— Я не понимаю, почему ты так спокоен, Дитмар? У нас на хвосте фашистские прихвостни, а результата как не было, так и нет!

— Смотри, — Дитмар протянул ладонь.

— Шрам? — Карстен достал флягу и допил содержимое. — Всё-таки тебе удалось? Тогда почему на тебя лица нет? Мы же спасены, чёрт тебя побери! Дитмар — это славная новость!

— Прошлое нам не особо поможет. Как нам попасть в будущее? Вот, что их заинтересует! — Дитмар думал не о науке, прошлое манило грёзами шикарной Марго, Карстен что-то без умолку болтал, но его слова сотрясали воздух понапрасну внимание учёного было рассеяно.

— Нам нужна собственная лаборатория, — подытожил математик. — Так и скажи им!

— Придёт. Скажем.

В дверь громко постучали тростью и без лишних церемоний к ним вошёл их общий знакомый. Хищный оскал белых зубов пугал, однако, гость трактовал улыбку как жест дружелюбия. Вошедший опёрся на трость обеими руками:

— Не смотрите на меня так, господа хорошие. Мы не скрывали наличия любопытна с нашей стороны. Ваш друг, наверное, это уже подтвердил?

— Мы готовы занять лабораторию. Удачные попытки прыжков во времени подтверждены, — Дитмар поднял руку, чтобы Санни смог рассмотреть ладонь. — Думаю, не стоит говорить, что шрама не было.

— Пожалуй, при прошлой нашей встрече я его не приметил. Позвольте?

— Прошу вас убедиться, что ему не меньше десяти лет.

Санни снял перчатку и кончиком пальце провёл по вырезанной букве:

— Шраму лет десять не меньше, — констатировал он.

— Следующая наша цель — будущее, — Карстен взмок, но решил пойти ва-банк.

— Если это правда, господа, то мы закроем один из наших долгоиграющий проектов. Учёные с него могут вам помочь, да и база там приличная.

— Мы представим список нужных нам сотрудников и оборудования, — сказал Дитмар.

— Как вам будет угодно, господа, — Санни пожал плечами. — Главное результат. Это всё на благо великой Германии. Завтра приступите к работе. Прощайте, — мужчина вышел практически беззвучно, учёные едва успели кивнуть на прощание своему покровителю, учёные явственно уловили с каким пренебрежением тот произнёс слова “великая”, но вида не подали.

— Надеюсь, у тебя есть решение, Дитмар. Сбежать уже не получится, — Карстен вышел из квартиры.

Физик хотел подумать о насущных проблемах, но не мог сконцентрировать мысли на решении задачи. Прыжки в будущее представлялись чем-то немыслимым. Фантастикой казался и сам скачок назад, до сих пор не понятен принцип перемещения с помощью препарата. Капсулы «Venum Painkiller», как они влияют на мозг? Может пробуждают участки, что отвечают за желания или это побочный эффект? Сила воображения или всё же научные доводы? Брунхильда смотрела на него, но вина не резала сердце. Что с ним происходит? Нужно изучить полученное средство и сделать запас ампул для себя. Марго физически притягивала, разум искал оправдания такого поведения, но тщетно. Она просто была нужна ему — без всяких объяснений. Пустое утро складывалось в рутинную мозаику.

***

Специальная лаборатория, проект «Прометей»

8 август 1935-го года

— Всё готово, профессор, — человек с козлиной бородкой, через толстые очки смотрели на панель управления.

Дитмар и Карстен стояли рядом и через стекло изучали испытуемого в кресле. Август Хофманн служил в шестой танковой дивизии. Обвешенный проводами и датчиками парень напоминал гирлянду. Ради Третьего Рейха бравый солдат мог сесть хоть электрический стул, не то, что подвергнуться воздействию ещё неизученного до конца препарата. Ему было плевать на себя, общественное благо превыше всего.

Дитмар указал пальцем на монитор:

— Начать запись.

— Протоколирование вести каждую минуту. Вплоть до последней, — добавил Карстен.

— Есть начать запись.

— Как успехи, господа? — Санни прокрался кошачьей походкой слегка прихрамывая на правую ногу.

— Подопытные ведут себя примерно одинаково, — Дитмар сконцентрировался на ассистенте. — Не могут видеть дальше августа сорок первого. Вот почему попросил сменить дивизию...

— Это исключено, — отрезал Санни.

— Тогда мы не можем гарантировать результат! — вспылил Дитмар.

— Пяти лет более, чем достаточно, господа, — парировал Санни. — Вам выделили взвод на эксперименты.

— От этих данных зависит будущее Германии! — руководитель проекта терял контроль над собой.

За год мужчина сильно сдал: седые волосы, глубокие морщины, постоянный нервный тик, вызванный одержимостью прыжков в прошлое. Ценой дружбы Карстен вынужден постоянно спасать жизнь блестящего, но сходившего с ума друга. Образумить или отговорить от применения на себе препарата не удалось. Капсулы «V.P.K.» по инициативе второго номера стали выдавать с особого разрешения, Циммерманн перестал иметь открытый доступ. Между учёными стали возникать ссоры, но на работе никто не переходил заданную черту.

— Нам достаточно будет и этого, извините. Мы на минутку, — Карстен силой вытолкал Дитмара в коридор. — Ты что творишь?! Забыл какая сила у него? Про влияние Аненербе на Фюрера вообще молчу. Хочешь дожать проект — терпи! Ему стоит щелкнуть пальцами и всему конец, Дитмар! Получишь свою капсулу, но выходить из игры не смей. Слышишь меня?! Свою часть будь добр доделай. Иначе, нам не получить желаемого.

— Я понял, Карстен, — обещание получить препарат будоражило сознание грязной зависимостью. — Прости, что сорвался. Нервы не к чёрту.

Карстен вошёл обратно в лабораторию, за ним последовал Дитмар, который скомандовал начинать. За год они продвинулись от мечтательной теории к фактическому прорыву в области психологии. Несмотря на то, что мониторы давали размытое изображение, а звук и вовсе подавался в качестве белого шума. Выделенные радисты всё же педантично записывали все звуки, в то время как шифровальщики прослушивали различные частоты в надежде разгадать алгоритм или найти хоть какую-то закономерность. Модуляция сигнала улучшила картинку, но усиливала рябь. Со звуком подвижек не было, вскоре учёные сосредоточили все внимание на видимой стороне «Прометея». Расшифровку аудио сигнала доверили военным, но до конца войны преуспеть они так и не смогли. Строилось множество догадок, одной из которых даже являлась попытка перевести всё в азбуку Морзе.

Сведения, полученные от опросов солдат, легли особым докладом на стол Фюреру. Австрия присоединится, Саарская область вернётся, Чехословакию помогут растерзать поляки с венграми, а затем немцы вместе с СССР разорвут саму Польшу по пополам. Европа обретёт хозяина во главе нового канцлера Германии. Мировая чума заползёт в каждый дом, кто не хотел воевать взял винтовку, чтобы защитить не дом или жизнь, а свободу нации. Имея на руках папку с подробными рассказами солдат, руководство принялось формировать стратегию. Разорванная на части Фатерлянд стала притягивать к себе куски чужих земель, но один отчёт пришлось скрыть, слова Августа Хофманна шли вразрез с остальными.

Глава 8 Сон немецкого солдата № 19J/M45

«…Часто задаёшь себе вопрос: к чему все эти страдания, не сошло ли человечество с ума? Но размышлять об этом не следует, иначе в голову приходят странные мысли, которые не должны были бы появляться у немца. Но я спасаюсь мыслями о том, что о подобных вещах думают 90% сражающихся в России солдат»

Из письма ефрейтора Альбрехта Оттена,

п/п 32803, жене 1.1.1943 г.

***

2 мая 1955 года, Дрезден

Ни окон, ни дверей, только мягкие белые стены. Счёт времени для меня остановился в мае сорок пятого. Жить в консервной банке и мариноваться своими мыслями под воздействием транквилизаторов — любого сведёт с ума, но только не меня. Я выберусь из ямы забвения, продам душу дьяволу, но выйду на свободу и закончу то, что начал девять лет назад.

Хочется сжать горло медсестре, которая колит мне это грёбанное успокоительное. Неужели нельзя сделать укол менее болезненным? Мстит мне, сразу видно, еврейка или полячка. Санитары и врачи тут с ними заодно. Козлиные морды, одинаковые и безликие истуканы чьи руки по локоть в крови! Назначают экспериментальные лекарства, от которых у меня галлюцинации и тошнота. Я едва не задыхаюсь блевотиной.

Ночью хочется убивать, но желание моё распространяется не только на врачей и пресловутый персонал. В первую очередь мне хочется убить именно себя. Думаю, если бы не связанные руки и мягкие стены, давно бы воплотил задуманное в жизнь, чтобы помпезно покончить со своей собственной. Не могу понять, что мной движет. Я, правда, хочу избавиться от бытия, или же это тень играет со мной злую шутку?!

Порой сам жду смерти, но только она не приходит ко мне и не даёт долгожданного облегчения. Моментов отчаяния, набралось не мало. За девятилетние пребывание в сумасшедшем доме с мерзкими жёлтыми стенами мысли о самоубийстве преобладали над стремлением и желанием бороться. Такой исход для меня казался куда логичнее нового утра. Меня ждали внутримышечные инъекции. Уколы причиняли мне боль, от которой разум просто сходил с ума, успокоительные таблетки давали уже потом, после новой порции мук и издевательств. Я надеялся, что моё сердце однажды не выдержит, но похожи этим крысам был известен мой предел и они старались, чтобы «наци» не подох, а то пришлось бы писать объяснительную и заниматься другую нудной ерундой, когда можно просто легально пытать меня.

Чёрт знает, что они со мной делают, когда я отключаюсь и становлюсь безвольным овощем на их адской кухне. Поймал себя на мысли, что один врач затушил об меня сигарету, просто так, ради больного интереса во имя их отбитой на голову науки. Узнать, потухнет ли она или же прожжёт кожу доставив тем самым радость ублюдкам в белых халатах. Мрази! Недоразвитые еврейские крысы, забивались по норам при виде нас! Мёртвого льва каждый может пнуть, как гласит пословица. Каждый, но я ещё жив! Жив, чёрт возьми! Пока ещё жив… Жив вопреки обстоятельствам…

Через год тень перестала меня посещать. Консилиум врачей вернул меня в мир людей, обязав посещать доктора Агнет Краузе. Обмануть которую, задача не из лёгких, но врать я умею как никто другой. Можете мне поверить.

***

Понимаешь ли ты, куда уходит твоя тень? Где в темноте обитает чёрная бестелесная сущность? Уверен ли ты, что она за тебя в бездне ночи?

7 Августа 1955 года, окрестности Дрездена

Стал вновь видеть, как моя тень куда-то уходит. Что за чертовщина?! Старое ружье обычно держу в чехле, но даже если оно со мной я не чувствую уверенности, не чувствую, что доживу хотя бы до полуночи. Прошло десять лет с окончания войны, но ничего, чёрт возьми, не изменилось! Ничего! Я как сопливый ребёнок забился в угол и жду, когда меня накажут отцовским ремнём. Не помню, плакал ли я когда-нибудь, наверное, нет. Нас воспитали не так, учили самопожертвованию, стойкости и мы росли солдатами, военными матрёшками третьего Рейха. Готовые ко всему, готовые на всё, но только не показывать слабости посторонним. Ради национального блага – ради Германии! Танки намотали на себя не один километр на запад и восток, а самолёты сбросили тысячи тонн бомб.

Я не один, скоро его бездомная душа растечётся чернильной тенью по скрипучему полу из старых досок. Безумец попытается подойти ближе, чтобы убить меня моими же собственными руками. Шипя как перекись водорода, он забился в тёмный угол. Это не моя суть, знаю абсолютно точно. Трусливая, мерзкая тварь убивает и сводит меня с ума каждую ночь. Спасение одно избегать зданий, если в них нет окон, хорошего освещения, в подвалы и чердаки путь так же заказан, если нет желания поскорее сдохнуть.

Тень дышит и подпитывается мраком, но теперь тварь слабеет. Меньше пищи — меньше сил. Всё до безобразия просто и логично. Надеюсь, ружье мне не понадобиться. Оливер, взял осколок разбитого стекла и резал им себя как скульптор убиравший лишнее, тогда я впервые увидел чёрную змеевидную гадюку. Мне никто не верил:

— Август ты сошёл с ума! — твердили они. — Ах, если б они могли посмеяться надо мной сейчас! — во мне буквально кипели эмоции!

— Где вы? Грязные пивные свиньи! — злорадствовал я. — Где я спрашиваю?! Карл, ты ведь молился под конец?! Пытался даже изгонять каких-то бесов, а сам трясся от страха, как толстый боров, перед тем как пойти на баварские сосиски!

Нет, мне не забыть, как кричал наш Оливер, режа снова и снова себя стеклом. Мы еле схватили его тогда, кое-как сбили с ног, на кинувшись вчетвером на беднягу, смогли связать. Правда, в госпитале как я слышал, он выколол глаза Гансу, тому самому которой сутками ранее повалил сумасшедшего с ног. По иронии судьбы сержант попал в лазарет по вине спятившего рядового. Унтер-офицер распорол брюхо о стекло Оливера, когда тот падал на него.

Кровь и брызги от пуль видеть не впервой, но вместе с кусками мяса, крови и стонов вырывающимися из шинели вышло наружу и оно. Расстрел не избавил нас от зла, что он хранил внутри, а наоборот, тень выпорхнула чёрными нечистотами наружу. Затаилась, чтобы вновь вползти ночью в новую жертву, но их самоуверенность сыграла с ними злую шутку. Они вспомнили мои слова слишком поздно, да и сам я чудом, тогда остался жив. Чудо спасло меня от такой участи, какая постигла остальных.

Я гораздо наблюдательней тех мешков дерьма. Я последний, самый стойкий, самый сильный, просто обязан выжить! Пройти адскую мясорубку! Десять лет длится наша неравная дуэль и силы на исходе у обоих. Верю, что силы покидают врага…

— Прикончу тебя, ты слышишь меня свинья? — комната пуста, послание обращено безликой бездне, но у этой тьмы были детские глаза и уши.

Рука держала цевье яростно, подобно часовому сидел посреди комнаты, из которой выкинул днём ранее всю мебель. Ведь там оно черпало силу — тем больше мало освещённых объектов, тем больше тень и сила мерзкого русского демона.

— Выкину всё к чертям, и посмотрим, где ты укроешься! — орал я словно безумец.

Паранойя переходила в откровенный бред, конечно ведь последний раз нормально спал в окружённом Сталинграде. Как не странно, но русский плен, голод и мор вспоминается меньшим злом сейчас.

С тех пор многое изменилось, Германия, которая взрастила поколение воинов, отреклась от прошлого. Теперь мы для неё сборище убийц, военных преступников и палачей, страна навсегда отреклась от своего прошлого. Целый континент лежал в руинах. Европа не скоро смоет со своих площадей и улиц следы фашистских сапог. Страна, разорванная победителями на две части, стала государством, в котором чувство национального достоинства было утеряно нами на целое десятилетие. Стыд заполнил гордые сердца. Я как солдат Фюрера не простил унижение и позор сорок пятого. Я ещё жив! Я доказательство существования той прекрасной в прошлом страны!

— Я всё помню тень! Я ничего не забыл и отомщу тебе сполна! Слышишь, красная чума?! — четыре стены не отвечали мне, седому арийцу, даже эхом. — Мы новая раса! Мы должны были победить и вести человечество в лучшее время! — кричал я истошно будто бы чужим голосом, ещё немного усилий и голосовые связки пронзит боль, а горло станет похоже на порванный динамик пропагандистского радио.

Тишина.

— Думаешь, мы не заслужили этого? Да кто ты такой «тень», чтобы знать, кто чего достоин?! — глаза мои закрылись, губы стиснулись от напряжения, чтобы не поддаться чувствам укусил нижнею губу до крови. —Знаешь ли ты, что такое боевое братство и единство, свинья?! — молчание и ничего больше, вот и весь ответ на мой вопрос.

Детский голосок начал еле-еле слышно напевать на русском. Сначала понять, о чём речь было очень сложно, но мотив знаком до боли каждому немцу. И после первого пропущенного куплета я стал слышать:

Нет ни одежды, ни трости,

Августин лежит в грязи.

Ох, милый Августин,

Всё пропало.

Куплет звучал снова и снова, злая ирония имени налегла на немецкую народную музыку. Всё пропало! Всё пропало! Всё пропало! Слышалось отчётливо и с отчаянием, которое душило меня изнутри. Ружье лежало на полу, ладонями закрыл уши, но всё же слышал жгучий голос. Некогда пивная песенка пропахла злым весельем, где упор был сделан на последнюю строчку:

И даже богатая Вена,

Пропала, как и Августин.

Поплачь со мной,

Всё пропало!

— Всё пропало! Всё пропало! Всё пропало! — повторял мальчик по-русски.

Раньше язык «Moskowiter» использовал только для подачи команд: быстрее, сдавайтесь, кушать давай! Теперь солдат вермахта Август Хофманн, то есть я, сам напоминал звено чей-то кормушки. Вся бригада, чинившая расправы над местными жителями мертва. Один за другим они кричали в страшных муках, пытая себя собственными руками и убивая других сослуживцев у меня на глазах.

Слышал вопли пленных, но мне было плевать. Сам лично убивал и палил по русской заразе не думая. Расплата приходит? Оливер как по мне, куда большая свинья. Сам видел, как он отвёл в ангар молоденькую польскую девушку, чтобы изнасиловать, после чего хватило бы перерезано горла, но ведь нет! Он захотел живьём содрать с бедняжки скальп. Всё пропало братья, похоже, мне не отомстить за вас. Проклятый голос звучал в комнате, разносился опухолью в голове. Этот проклятый детский бас, обычного двенадцать летнего мальчишки:

Каждый день был праздник,

А теперь? Чума, чума!

Только большой праздник мёртвых,

Это конец.

Это конец? Из последних сил укусил губу, да так, что сам взревел. На холодный пол капала чистая кровь, та кровь, что сам проливал ручьями. Кровь сочилась сквозь зубы, но я продолжал кусать, зубы смыкались почти полностью. Алая струя растекалась по щетине на подбородке, слёзы наворачивались на глаза. Снаружи гренадер, а внутри старик: седой, болезненный, с мешками под глазами. Куда подевалось величие нации?! Куда пропал боевой дух, той шестерёнки немецкой машины, колёса, которой намотали и размазали по дороге множество союзных армий?!

Августин, Августин,

Ложись в могилу!

Ох, милый Августин,

Всё пропало!

Моё лицо напоминало звериный оскал, хищника, разорвавшего горло жертве. Глаза светились бешенством, излучали фанатичную искру старого немецкого вояки. Мальчик пел, не останавливаясь:

— Всё пропало! Всё пропало! Всё пропало! — звонким весёлым голосом.

— В ГДР разговаривать на языке победителей норма, чёрт дери красных! — злость внутри меня зашкаливала и требовала выхода в виде праведной ярости.

Выучил русский за четыре года, худо-бедно, но стал понимать, о чём говорит медицинский персонал больницы. Тварь, та, что во мне пробуждалась по ночам, бесконечно бормоча набор фраз, тогда я и понял с кем, имею дело. На кону стояла моя жизнь, жизнь простого немецкого солдата — героя Сталинграда.

Самый главный урок получил, случайно осветив «тень». Я увидел, как та уползла от света. Искусственное освещение тварь игнорировала, точнее, боялась куда меньше природного «огня». Узнай мы сразу тайну «Ивана», как мы прозвали своего противника, то сослуживцы, возможно, смогли бы избежать мучительной участи.

Мысли спасали от бездны, в которой я находился сейчас. В любой момент отчаяние, сопряженное с безумием, могло приставить к моему подбородку ружьё. Моя находка позволила мне с помощью настольной лампы мучить недруга, причинять боль я умел мастерски и не важно, кто передо мной. Для боли и смерти нет никакой разницы. Хотел сжечь керосиновым светом русскую свинью, но как не пытался до конца сжечь не смог. «Ваня» пропадал на неделю, в лучшем случае на полторы, а затем воскресал, как ни в чём не бывало.

— Полночь близиться, как быстро летит время, — сказал я, вслух глядя на трофейные часы. — Тебе осталось ровно час до забвения.

— Я знаю тебя как никто другой, — еле слышно прозвучало из угла. — Ты ведь устал сражаться, прекрасно понимаешь фриц, что выжить тебя не удастся.

— Заткнись свинья! — перебил его я.

— Ты ведь понимаешь, что от меня не избавиться, сколько ещё мы будем тянуть? Какую из смертей твоих товарищей мне показать сегодня, чтобы тебе лучше спалось? — спросил негромко ненавистный голос. — Ах, да! Ты ведь не спал нормально почти десять лет? Или спал? — не унимался мальчик.

— Умри! Исчезни! Чертово отродье! — хотя и понимал в глубине души, что он не лжёт.

— Думаешь, когда днём нахожусь в тебе, то ничего не делаю? Ты ведь, правда, себя тешишь глупой мыслью? Нет, Август я роюсь в твоей жалкой фашистской памяти. Как звали того котёнка, которого тогда при тебе задушили за нарушение порядка? — меня передёрнуло, «Иван» копнул очень глубоко, в далёкое детство, в ту часть, которую я сам для себя закрыл занавеской безразличия.

— Вас учили не привязываться не к чему, жизнь одного человека ничто перед благом нации, — ребёнок сделал паузу. — Но всё-таки каково это? Видеть смерть впервые?