ЛеТающий Мир. Между строк.

Александр Кукса

ЛеТающий Мир. Между строк.

Все рассказы

Утро в стенах Университета, давным-давно.

Звон стекла был пронзительным и резким, как крик чайки. Он разнёсся по коридору, заставив нескольких студентов вздрогнуть и оглянуться. Молодой хоббит Бондо Тэвли стоял посреди лужи из воды, земли и осколков стеклянного горшка, чувствуя, как краска стыда заливает его лицо под густой порослью волос.

– Ой, – только и смог вымолвить он, глядя на то, как по каменному полу расползается тёмное пятно.

Горшок с его новым, пятым по счёту, мутантом «макового-чашкобочонка-для-напитков» (он так и не придумал более научного названия) разбился вдребезги. А вместе с ним – и надежда на то, что его заметят.

«Какой же я неуклюжий болван», – подумал он, уже прикидывая, сколько времени уйдёт на уборку и какую лекцию он пропустит.

– Ой! Простите! – раздался звонкий голос, и чья-то рука мягко, но настойчиво отодвинула его в сторону.

Он поднял глаза и застыл. Перед ним стояла девушка. Светлые, чуть золотистые волосы, убранные в две косы, бледно-голубые глаза, смотревшие с искренней тревогой, и руки, уже протянутые к луже. Она не выглядела раздражённой или злой. Только участливой.

– Вы не порезались? – спросила она, поворачиваясь к нему. Её взгляд скользнул по его лицу, задержался на растрепавшихся волосах и смущённо опущенных плечах. – О, на вас земли столько же, сколько на полу. Оно, кажется, приземлилось прямо на вас.

Бондо посмотрел вниз. Его жилетка была вся в мокрых комьях почвы, а из правого кармана торчал жалкий корешок от его детища.

– Эм. Да. Простите, пожалуйста, – пробормотал он, чувствуя себя самым маленьким хоббитом в мире. – Я не хотел… Это… это был мой пятнадцатый эксперимент.

Она, к его величайшему удивлению, не закатила глаза. Она слегка наклонила голову, вглядываясь в жалкий корешок.

– Пятнадцатый!? – переспросила она с любопытством. – Похоже, это был какой-то цветок или, эм… необычное растение?

Бондо сглотнул. Ему было привычнее, когда над ним смеялись. Но здесь – он просто не знал, что делать с этим интересом. Хотелось забиться в раковину и зарыться в ил.

– Это… да, это новый вид чашки, – выпалил он и тут же пожалел.

– Чашки? – Она подняла бровь, и Бондо приготовился услышать что-то вроде «ха-ха, хоббиты выращивают ещё что-то, из чего можно пожрать!». Но вместо этого она сказала: – Это же здорово!

Он поднял на неё глаза. Она улыбалась – не насмешливо, а с искренним восхищением.

– Вы сделали чашку… из семени? – Она наклонилась, изучая корешок. – И она растёт? Это же… это же селекция, да? Вы направляете рост, чтобы получить нужную форму?

– Я… ну, да, – запинаясь, ответил Бондо. – Но в основном я использую мутации. Это очень сложно, и никто не… – Он осекся.

– Никто не понимает? – мягко закончила за него девушка. – Я вас понимаю. Я Елисея Лайтфолл. С факультета Жизни. Я тоже не совсем вписываюсь. Все лечат магией, а я учусь использовать травы. Говорят, это старомодно.

– Я Б-бондо, – тихо сказал он, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, но теперь уже не от страха. – Мне кажется, вы наступили в мою лужу, чтобы поднять мой росток. Это… это очень мило с вашей стороны. И очень грязно... С ээ… другой.

Елисея рассмеялась, и этот смех был похож на перезвон колокольчиков.

– Это того стоило. Вы покажете мне свою лабораторию? Мне очень интересно. Хотя бы в качестве компенсации за испорченную обувь.

Бондо захотелось провалиться сквозь землю. Но в то же время он чувствовал, как внутри расцветает что-то тёплое и незнакомое, словно он сам – росток, который только что полили добротой.

– Конечно, – сказал он, беря себя в руки. – Только там очень маленькая. И всё завалено горшками…

– Идеально, – улыбнулась Елисея.

–––

Когда они вошли в его комнату, заставленную ящиками с рассадой, банками с семенами и замысловатыми приборами, она не присвистнула и не скривилась. Она просто подошла к столу и провела пальцем по огромному, похожему на тыкву, соцветию, которое стояло в углу. Пальцы дрожали от восторга.

– Это же… это почти не требует магии, – прошептала она, разглядывая полупрозрачные стенки цветка, который начинал обретать форму стакана. – Вы просто направляете.

– Я использую магию только для мутаций, – тихо сказал Бондо, стоя у двери и чувствуя себя неуклюжим великаном в собственном доме. – А потом растёт само. Законы природы, понимаете?

– Я всегда хотела, чтобы лечение было таким же естественным, – сказала Елисея, оборачиваясь к нему. В её голубых глазах блестели искорки. – Чтобы оно не убивало само дерево, на котором мы сидим. А мы, маги Жизни… мы ведь часто лечим так, что боль становится меньше, но… остаётся след. А вы, Бондо, вы выращиваете будущее. Вы не оставляете следов.

Бондо почувствовал, как его горло сжалось.

– Спасибо, – только и смог вымолвить он.

Она подошла ближе, чуть наклонила голову.

– Я рада, что врезалась в вас сегодня, – сказала она, и в этом не было ни капли кокетства, только чистая правда. – Мне кажется, это не просто так.

Он не знал, что ответить, но она его и не ждала. Елисея просто положила ладонь ему на плечо, и он почувствовал, как от этого прикосновения весь его мир, состоящий из земли и горшков, вдруг стал наполненным светом.

Они стояли так, в его тесной комнате, заставленной ростками и запахом влажной земли, и тишина между ними была не неловкой, а уютной – как в самой лучшей хоббичьей норе на свете.

Вечер перед вылетом Природы.

Дождь начинался не как ливень, а как тихое навязчивое бормотание. Сначала он просто шептал по крыше, потом забарабанил по подоконнику, а к вечеру превратился в ровную, бесконечную стену воды, за которой не было видно даже фонарей напротив.

Бондо стоял у окна своей комнаты и смотрел, как струи стекают по стеклу. В руках он держал чашку с давно остывшим чаем. За его спиной на столешнице была разложена карта, которую он уже выучил наизусть. Там, где-то далеко за этими облаками и этим дождём, лежала цепь островов. И он должен был лететь туда.

Он услышал, как тихо открылась дверь, и по шороху шагов понял, что это она. Только Елисея умела входить в комнату так, чтобы не нарушить тишину, а просто стать её частью.

Она остановилась у стола, провела пальцами по краю карты. Не глядя на него.

– Ты уже всё собрал?

– Почти, – ответил он. Голос прозвучал глухо, словно из-под воды. – Осталось только самое важное.

– И что же это? – спросила она. Её голос был ровным, но Бондо знал её достаточно, чтобы услышать под этой ровностью хрупкую, натянутую до предела струну.

Он медленно повернулся от окна и посмотрел на неё.

– Ты.

Она подняла на него глаза. Они блестели, но не от слёз – от света лампы, отражавшегося в их глубине.

– Бондо, мы уже говорили об этом.

– Да, говорили. И я всё равно не понимаю, – он шагнул к ней, заговорил быстрее, горячее, как будто за эти слова он держался, как за последнюю нить. – Ты могла бы лететь со мной. Там есть место. Ты бы видела, какую работу мы делаем, как магия начинает восстанавливаться. Да, медленно, но это реально. Ты бы могла помогать. Лечить без магии там, где она нужна не для поддержания жизни, а для восстановления мира.

Он замолчал, переводя дыхание. Елисея смотрела на него – долго, внимательно. Потом медленно покачала головой.

– Ты не понимаешь.

– Тогда объясни.

Она подошла к окну и встала рядом с ним. Дождь продолжал лить – они оба смотрели на мокрое стекло, где их отражения сливались с тенями.

– Я дала слово, Бондо, – сказала она тихо. – Я отказалась от магии. И если я улечу с тобой, я буду там, где магия восстанавливается, но я не буду её использовать. И что я там буду делать? Смотреть, как ты сажаешь свои ростки, и ждать? Я лекарь. Мне нужно лечить. Здесь, в Столице, каждый день кто-то умирает. Каждый день кто-то нуждается в помощи. И если я уеду, я оставлю их без того, кто может помочь руками, травами, временем. Без магии. Моя работа здесь. Не там.

Бондо сжал челюсть. Он хотел возразить, сказать, что она важна. Что он важна для него, для мира, для их общего дела.

– Ты боишься, – сказал он вместо этого. – Ты просто боишься лететь.

Она повернулась к нему резко, в её глазах блеснула обида.

– Боюсь? Бондо, я каждый день смотрю в глаза смерти. Я видела её так близко, как ты не видел никогда. Я боюсь не лететь. Я боюсь, что если я уеду, то всё, что я делаю здесь – моя работа, мои пациенты, мои руки – перестанет иметь смысл. Потому что там, на островах, я буду просто твоей тенью. Той, кто ждёт. А здесь я – та, кто нужен.

Она перевела дыхание и добавила тише, почти шёпотом:

– И ещё. Ты говоришь о магии как о чём-то, что нужно спасать. А я каждый день вижу, как магия убивает. Даже когда её нет, даже когда мы отказываемся от неё. Моя работа – спасать жизни. Не восстанавливать магический фон. Не возвращать мир в целостность. Просто... спасать тех, кто здесь и сейчас.

– А если мир рухнет? – спросил он. – Если наши острова начнут распадаться, пока ты лечишь кого-то одного?

– Тогда я буду лечить того, кто выживет, – ответила она. – Потому что, если мы потеряем мир, но сохраним людей – мы сможем его восстановить. А если мы потеряем людей ради мира – у нас не будет никого, ради кого его восстанавливать.

Бондо замолчал. Он чувствовал, как между ними вырастает что-то – не стена, нет. Скорее, прозрачная, но плотная пелена, через которую трудно дотянуться. Она была права. Он знал это. Но он не мог с этим согласиться.

– Ты просто хочешь, чтобы я остался, – сказал он. Голос его дрогнул.

– Да, – призналась она. – Хочу. Я хочу, чтобы ты остался. Каждой клеткой я хочу, чтобы ты не улетал. Потому что я боюсь. Боюсь, что ты не вернёшься, что остров развалится, что ты упадёшь в эту пропасть, и я никогда тебя не увижу. Я хочу, чтобы ты остался, Бондо. Но...

Она замолчала, не в силах закончить.

– Но ты знаешь, что я должен лететь, – тихо сказал он.

– Да, – выдохнула она. – Я знаю. И я тебя отпускаю.

Она взяла его за руку. Пальцы были холодными. Он сжал их в ответ.

– Мне нужно, чтобы ты понял, – сказала она. – Я не отказываюсь от тебя. Я отказываюсь от того, чтобы быть там, где я не нужна. А здесь я нужна. И когда ты вернёшься – если ты вернёшься – я буду ждать. Но не как тень. Как та, кто сама выбрала остаться.

– Я не прошу тебя быть тенью, – сказал он.

– Я знаю. Я просто... не могу по-другому.

Дождь за окном не стихал. Он бил по стеклу, по крыше, по земле, которая уходила куда-то вниз, в темноту. Они стояли у окна, и никто не знал, что ещё можно сказать.

Бондо посмотрел на неё, на её светлые волосы, на руки, которые держали его ладонь. Она была здесь. Она была рядом. Но завтра она останется, а он улетит.

– Я вернусь, – сказал он. – Я обещаю.

– Я знаю, – ответила она. – Ты всегда держишь слово, МУХ.

«Мой Упрямый Хоббит». Бондо грустно улыбнулся, она его всегда называла МУХом, когда понимала, что он будет стоять на своём до конца. Она отпустила его руку и повернулась к двери. У самого порога остановилась, не оборачиваясь.

– Ты не забыл собрать свои блокноты?

– Нет.

– И чашки? Те, что ты вырастил для меня?

– Они в сумке, – ответил он, и голос его предательски дрогнул.

Она кивнула, не поворачиваясь, и вышла за дверь. А он остался стоять у окна, слушая дождь и чувствуя, как пустота заполняет комнату. Он знал, что должен улететь. Но он также знал, что часть его навсегда останется здесь, в этой комнате, под этот дождь, рядом с ней.

Утро. Драконья площадь.

Дождь прошёл, но воздух оставался влажным, тяжёлым. Небо над площадью было серым, облака низко висели над крышами, и казалось, что весь мир замер в ожидании.

Елисея стояла в толпе, но, наверное, даже если бы она была одна, она чувствовала бы себя так же отделённой от всего происходящего. Она смотрела, как дирижабль готовится к взлёту, как маги загружают вещи, как Бронзиус проверяет двигатель. Как он – маленькая фигура в зелёной накидке – поднимается по трапу.

Он не обернулся.

Она понимала. Зачем? Чтобы увидеть её заплаканное лицо? Чтобы услышать, как она крикнет «Я передумала, не лети»? Ей хотелось, чтобы он обернулся. Но она знала: если он обернётся, он не сможет уйти. А ему нужно было уйти. Она сама отпустила его. Своего МУХа.

Она сжимала в руке медальон, который он подарил ей прошлой ночью – маленькую семечку в прозрачной смоле. «Мои корни будут там, где ты, – сказал он тогда. – Даже если я буду за тысячи километров, я буду знать, что ты здесь». Она не знала, правда ли это. Но сейчас, стоя на мокрой брусчатке, она цеплялась за этот медальон, как за единственное доказательство того, что он когда-то был рядом.

Когда «Стрекоза» оторвалась от земли, она не заплакала. Просто стояла и смотрела в небо, пока дирижабль не стал маленькой точкой, а потом и вовсе не исчез в облаках. Ветер трепал её волосы. Рядом кто-то говорил, кто-то плакал, кто-то уходил.