В темном-темном городе

— Вы мне это уже рассказывали, — подал голос Арчибальд. Голос у запонки был сухой, с лёгким потрескиванием, как у патефона, который помнил ещё первые пластинки. — Лет сто назад. Но я не против послушать ещё раз. Всё лучше, чем молчание. Молчание, доложу я вам, утомляет. Граф N, почему N, все до банального просто , он просто забыл как графа звали, да и помнил ли он это , мы никогда не узнаем, говорил: «Тишина — это тоже разговор, просто скучный».

— Я не рассказывал тебе эту историю, — возразил Генрих. — Она про девочку. И про пальцы.

— Про пальцы? — Арчибальд заинтересованно блеснул. — Это что-то новенькое. Обычно вы рассказываете про чай. Или про бергамот. Или про то, как Ложечка опять сказала, что бергамот — это мещанство.

— Ложечки здесь нет, — тихо сказал Генрих. — Уже месяц.

— Я знаю, — так же тихо ответил Арчибальд. — Я помню. Рассказывайте. Отвлекитесь.

Генрих поправил плащ, откашлялся и начал.

— Эта история, — сказал он, понижая голос до замогильного шёпота, — про одну девочку. Звали её, кажется, Лизонька. Или Машенька. Или нет — точно Лизонька. В те времена всех девочек звали Лизоньками. Это было модно.

— В моё время всех девочек звали графинями, — заметил Арчибальд. — Но продолжайте. Лизонька так Лизонька. Я не сноб.

— Жила-была Лизонька с мамой и папой в большом доме на краю леса. Дом был старый, с половицами, которые скрипели сами по себе, и с дверями, которые открывались от ветра. Мама говорила Лизоньке: «Не ходи в дальнюю комнату, там живёт дяденька, который забирает пальчики». А папа говорил: «Ерунда, нет там никакого дяденьки». И Лизонька, разумеется, пошла.