Грибники. Предпочтения ведьминой книги

*

Дверь первого подъезда в доме 12 оказалась незапертой и даже заблокированной бетонным блоком в открытом состоянии — так делают жители подъездов с домофонами, когда, например, переезжают и выносят мебель. Однако мебель никто не выносил. Кристина осторожно шагнула в пропахший пылью и сыростью сумрак.

Надо прийти в себя, думала она. Отдохнуть минут пятнадцать. А пока можно и квартиру посмотреть.

Интригующая квартира семь действительно оказалась на втором этаже. Обычная дверь, обитая бордовым кожзаменителем, потускневшие бронзовые кнопочки. Пластиковая табличка с цифрой, бронзовая нажимная ручка.

Позвонить?

Кристина старалась в деталях припомнить свой сон, однако либо граф не оставил никаких инструкций по проникновению, либо она их забыла.

Но не забыла же она текст в книге?

Погрузившись в размышления, Кристина снова воспроизвела в памяти прочитанные страницы.

«Особого внимания заслуживают колдуны, поднимающие мертвецов, а именно некроманты. Женщины из деревни смогли избавиться от одного такого, использовав обычный любовный приворот. Я объясняю это тем, что любое магическое воздействие на некроманта нарушает баланс его пребывания между мирами и окончательно обрушивает несчастного в мир мёртвых. Я объяснял челяди — если вы берете человека за руку и ведёте в чащу…»

Громкий щелчок выдернул Кристину из двухмерных воспоминаний. Внизу хлопнула дверь подъезда, и кто-то слегка одышливый начал подниматься по лестнице.

Явно сюда, рассудила Кристина. Потому что ни один толстый человек при наличии лифта не станет подниматься пешком дальше второго этажа.

Через несколько секунд человек показался.

— Фух, — сказал он, преодолев последнюю ступеньку. — Вы не меня ждете?

— Я жду жильца квартиры семь, — осторожно сказала Кристина.

«Мне дали его адрес во сне».

— Я там живу, — без особого удивления отметил человек. Он действительно был немного грузен, однако, в отличие от Влада, выглядел располагающе. На нем был серый офисный костюм, в левой руке кейс, а вот в правой… в правой он держал за уши маленького белого кролика.

— Задолбал сматываться, — объяснил молодой человек. — Вы не подержите?

— Давайте, — кивнула Кристина и свободной рукой перехватила зверька под брюхо.

— Хотел клетку ему купить… но ехал поздно, уже все закрыто… меня Саша зовут…

— А меня Крис. Кристина Валерьевна, но можно просто Крис.

— Забавно, — Саша пытался наощупь вставить ключ в замок. — А меня вот предпочитают звать по фамилии. У меня знаменитая на весь мир фамилия. Эстерхази. А поскольку я еще и тортики люблю, людям проще запомнить именно это… Саша Эстерхази. Странно так. Но если не задумываться — нормально. Вы ведь по поводу работы помощником ветеринара?

— Э…

Кристина не знала, что отвечать. Но раз это целевая квартира…

— Ну… да…

— Ага, ну и отлично. Я извиняюсь, что сегодня без связи — телефон сел с утра, почту, как следствие, я не смотрел… но хорошо, что я догадался вставить в объявление адрес, и вы приехали… Мне скоро возвращаться в поселок, а кандидатов немного. А то у нас одних коров тридцать голов, а Единоверыч уже в возрасте, он скотину-то удержит, а вот шприц куда надо воткнуть уже плохо видит…

— Едино… кто? — Кристина не могла сдержать смешок.

— Фамилия такая, — улыбнулся в темноте Саша Эстерхази. — С инициалами. Е. Д. Иноверцев. Еремей Данилович.

— А…

В «целевую» квартиру Кристина заходила уже без страха. Ужас перед белым — тем, что что случилось с ее глазами на улице — перевесил. Граф что-то внушил ей во сне? О таких случаях он не знала.

А вот Эстерхази, рассудила она, мог об этом что-то знать. К тому же он не выглядел опасным. Такие придурки, рассудила она, не могут быть маньяками. Расчетливый злодей не способен придумать столько милой несуразицы.

*

— Наша компания занимается сбором целебных природных ресурсов, — объяснял Саша за чаем. — Есть места, где этих ресурсов довольно много, ну и мы, чтоб далеко не ходить, организовали поблизости от месторождения нечто вроде вахтового поселка. Работникам обеспечено проживание, питание, медицинское обслуживание и очень неплохая зарплата. Мы не публиковали ее на сайте, сами понимаете, но для тех, кто до нас доходит, мы озвучиваем цифру…

И Эстерхази произнес цифру.

Кристина знала цену деньгам. Хорошо помнила, как это — каждый месяц не укладываться в бюджет, выбирать из списка необходимого самое необходимое, покупать дешевые продукты вместо приличных и переносить квартплату на следующий месяц, когда в этом месяце о ней думать страшно. Потому что платить нечем. Режим строгой экономии занимал в ее мозгу много места, а бороться с ним приходилось лишь мечтами. Цифра «сколько нам нужно денег» получалась довольно большой. А Эстерхази назвал в пять раз больше.

Проморгавшись, Кристина сипло выговорила.

— Понятно. А… ну, это довольно… прилично. И за что… надбавки?

— За вредность, — пожал плечами Эстерхази. — Работа ведь с проживанием. Поселок обеспечен на самом высоком уровне, но вот угодья… угодья у нас специфические. Даже немного опасные. Заблудиться в лесу можно, нарваться на диких зверей… но конкретно вы будете в полной безопасности, если не вздумаете ходить за реку.

— За реку?

«Улица Заречная… Речная… не ходить за реку» — выстроилось у Кристины в голове.

— Вам будет прочитан инструктаж по технике безопасности.

— А… сколько там надо жить?

— Сезон работаете, плюс часть весны и осени, зимой отпуск. Трудоустройство по книжке, зарплата белая. Правда… есть часть так называемая сдельная…

— Это если я природный ресурс наберу?

— Схватываете на лету, — улыбнулся Эстерхази, поднимая указательный палец. — Всегда можно получить больше. Но это опаснее. Так-то вот.

— Простите… а кролик вам зачем?

— Это мой домашний питомец, — снова улыбнулся Эстерхази. — Я возьму его с собой. Сейчас я в отпуске; последняя неделя.

— Хотелось бы все же узнать больше…

— Не вопрос. Я пришлю вам материалы и фотографии! Место пока за вами, три дня на подумать. Если согласитесь, поедем вместе. Видите ли…

— Да?

— Люди в поселке живут довольно-таки изолировано. Большое значение имеет психологическая совместимость. Мы подбираем кандидатов еще и по этому признаку. Я поговорил с вами и решил, что вы нам подходите. Осталось вам решить, подходим ли мы вам. И согласны ли ваши близкие не видеть вас большую часть года. Ещё тортика?

Глава 2. Сны

О встрече с Эстерхази Кристина никому не рассказала. Но на следующий же день принесла книгу графа Гнедича прямо Данке на работу.

— Читай, — велела она. — Сегодня же.

— Прямо сегодня? — удивилась Данка.

— Да.

— Почему?

— Скоро поймешь. Читай!

По тону подруги Данка поняла, что дело серьезно. Кивнув, она сунула книгу под мышку, распрощалась и убежала обратно, к себе на этаж.

И только вечером Кристина вспомнила, что не отдала подруге ключ от книги.

Пытаясь до нее дозвониться, она провисела на телефоне примерно час, однако ответа не было. Выходило, что Данка с мемуарами графа так и не захотела ознакомиться, ведь если бы хотела, позвонила бы и потребовала ключ.

В расстроенных чувствах Кристина легла спать.

*

— Это что у тебя?

— Это книжка, Марин.

— Я не дура, сама вижу, что книжка. А на ней замочек. Он открывается?

— Похоже, мне ключа не дали…

Марина обрадовалась; она любила быть полезной.

— Я могу тебе помочь, у меня шпилька есть.

Дана посмотрела на нее с недоверием.

— А ты умеешь?

— Ну да, я же на швею училась. И умею обращаться с иголками и шпильками.

Увлеченные совместным вскрытием книги на заваленном бумагами офисном столе девушки, несмотря на объединившее их общее дело, смотрелись контрастно. Худая, гибкая, как проволока, черноволосая Дана, и неуклюжая, необъятных размеров круглолицая шатенка Марина, которая только добыв из своей прически шпильку, уже начинала потеть и задыхаться.

Зато пальцы у Марины были ловкие; пару раз крутанув загнутой шпилькой в замке, что-то зацепив, она выдохнула и ткнула пальцем в бронзовый угол:

— Готово. Красивая. В антикварной лавке купила?

— Взяла почитать у подруги. Марин, ты уверена, что тебе это будет интересно?

— Ой, конечно! Можно я тоже посмотрю?

Будучи человеком одиноким и неприкаянным, Марина исповедовала навязчивость как норму общения.

Обычно Данка ее посылала, но тут сжалилась и пожала плечами. Хочет читать воспоминания графа — пусть читает. В конце концов, граф — фигура виртуальная, и Марина не станет его ревновать к Дане, как еще совсем недавно ревновала к ней нового сотрудника Ростислава Пуговкина. В итоге Пуговкин достался Дане, но оказался скучным прагматиком, не видящим дальше собственного носа.

Начали девушки, как воспитанные люди, с первой страницы.

«Уважаемый читатель! Мы с тобой живем в эпоху утраты таких понятий, как честь, дружба, благородство и самопожертвование. Мы видим, как…».

— Да граф у нас моралист, — хмыкнула Дана, однако Марина на ее иронию не отреагировала. Она увлеклась текстом, а уже через полчаса хлюпала носом вытирала глаза.

— Вот ведь люди раньше умели, а? — вздыхала она. — До мурашек…

— Чебурашек, — передразнила ее Дана.

Текст читался легко, и она вдруг пожалела, что делит его с кем-то.

*

Той ночью во сне Марина, что называется, первый раз в жизни почувствовала не только мурашки, но и саму себя мужиком. Некоторые реальные особи мужского пола и за всю жизнь не разу им не бывают, а у Марины, вот, получилось — зажиточным деревенским мужиком, обремененным двумя сыновьями и взрослой красавицей-дочерью, работниками и приживалкой.

Сон начался с горницы, где за столом собралась семья перед большим казаном картошки. Каждый из них держал в руке деревянную ложку с вырезанным на ней именем. От ложки Марина узнала, что ее зовут Касатон, жену — Марья, сыновей — Архип и Матвей. Что же до дочкиной ложки, то лежала она на столе надписью вниз.

Откуда-то Касатон знал, что никто не станет есть, пока он первый не протянет руку к казану.

Касатон крякнул, подцепил из казана, откусил, заел луковицей. Занавеси в горнице отчего-то были задернуты, хотя на дворе стоял день.

— Ты б сходила прогулялась, Анфиса, — шептала мать, — Тешка на кухне занята, воды принести некому.

Тешкой, знал Касатон, звали их бабку-приживалку, непонятно кому непонятно кем приходившуюся, но полезную в хозяйстве, хоть и жутко трепливую.

— Не могу я, матушка, — отвечала Анфиса.

Теперь Касатон вспомнил, что дочь его, бледная, слабая, уже третью неделю сидела в светелке и вышивала красные цветы.

— Слушай меня, — как-то раз приживалка потянула Марину-мужика за руку и взволнованно зашептала:

— Если девка в немочи и красные цветы вышивает, старики говорили, упырь к ней ходит…

— Да ты рехнулась, Тешка? — рявкнул Касатон. — Какой упырь?

— Точно говорю — упырь! — вращая светло-карими буркалами, шептала приживалка. — Его найти надо и кол осиновый в грудь ему забить.

Тогда Касатон, конечно, не поверил, а сейчас, беспокоясь о дочери, всерьез задумался, а не сходить ли, не поискать ли ему упыря. Не набить ли ему лицо в конце концов. Касатон был человеком действия, пусть бы даже и противоправного.

Вспоминая об этом, Касатон вгляделся в щелястые узоры на отшлифованных временем бревенчатых стенах родной хаты, на рамы с пыльными стеклами, на занавески — расшитые крестами, льняные — и тяжело задумался, словно бы прося благословения у пяти поколений своих предков, живших и почивших в бозе некогда в этом огромном, еще во тьме веков возведенном срубе.

Анфиса не только не гуляла, но и не ела. Ее лицо при тусклом полуденном свете выглядело зеленоватым, и казалось, что она с трудом держится на скамье.

Картофель в казане, еще минуту назад казавшийся таким аппетитным, перестал привлекать Касатона. Бросив семье краткое «Ешьте» и жестом остановив поднявшуюся было Марью Савельичну, глава тяжело поднялся из-за стола (габариты Марины никуда не делись), с грохотом отодвинул (на полу бы доски перестелить, давно пора) стул, стянул в сенях с вешалки свой зипун и направился в сарай.

— Никому не ходить за мной, — бросил он домашним через полчаса, закрывая калитку. — Вернусь к вечеру.

Так деревня узнала, что Касатон ищет упыря.

Анфиса тем временем становилась все слабее и прозрачнее, и теперь почти не выходила из светлицы.

— Окстись, — говорила ему Марья, — Тешка напридумывала, а ты и поверил.

— А ты никак можешь иным образом объяснить эту немочь? — окоротил Касатон супругу. — Вот то-то и оно, — вздохнул он, когда она пожала плечами и перекрестилась.

На третий день Касатон, к тому времени поистине одержимый поисками мистического обидчика, составил карту местности и поделил доступные ему земли на четыре части — северную, южную, западную и восточную. Три из них были уже осмотрены, оставалась южная, где были самый бурелом и овраги, которые в деревне называли «балками». В поисках грибов и ягод деревенские дети могли дойти пятой-шестой балки, самым большим достижением у них считалось дойти до десятой — путь занимал пять часов — а самые сильные и упорные, согласно деревенским легендам, доходили до двенадцатой балки.

За оной, по словам односельчан, располагались заброшенные каменные постройки и старый погост с почти утонувшей в болоте часовней.

Касатон выдвинулся с утра, и, когда солнце зацепилось за кромку леса, был уже за двенадцатой балкой. Не пропуская ни одного укрытия, где, по его мнению и по словам знающих людей мог бы прятаться страшный ходячий мертвец — брошенные шалаши, амбары, склепы старых могил, Касатон нашел человеческий череп без нижней челюсти, а уже миновав балку, набрел на старую, но жилую деревню, в которой не был с юности. Насколько он помнил, называлась она Железково, и парнями они стояли против железковских в кулачных боях.

С тех пор деревня изменилась — домов стало меньше, а те, которые помнил Касатон, состарились и осели. Зато дорога, некогда заросшая травой, почти лишилась ее, стала шире и ровнее.

Присев на камень возле околицы, Касатон развернул было узелок с едой, разложил куски хлеба, но внезапный шум за поворотом отвлек его.

На дороге, как и в старые времена, дрались. Правда, всего двое. У одного был топор, у второго — коса. Суть своего конфликта оппоненты, видимо, оба прочувствовали еще прежде, поэтому ныне дрались без слов, только покрикивали друг на друга иногда, да крякали от усилий.

Касатон засмотрелся так, что и про голод забыл.

— Приветствую вас, — произнес кто-то сбоку. — Вот же ж озверели, черти.

Касатон оглянулся. Рядом и чуть позади стоял человек в черных бриджах и белой рубашке, холеный аристократ. Его короткие черные волосы были в беспорядке прижаты к черепу, словно он только что снял шапку или парик, однако в руках ничего из этого не было, только книга, заложенная пальцем, да теплый еще свечной огарок.

— Думал почитать в тишине и покое, — пожаловался человек. — А тут сеча случилась.

Голос у человека был странный — вроде бы приятный, богатый, и речь уважительная, но какой-то двойной, словно кто-то рядом говорил за него, или он за кого-то.

— Мир вам, — осторожно сказал Касатон. — Я здесь не живу, из-за балок пришел, и кто эти люди — не знаю. Меня Касатон зовут.

— Рад познакомиться, — кивнул аристократ. — Я Виджен, граф Гнедич.

— Не тот ли молодой наследник Гнедичей, которого в соседнем от нас поместье ждут вот уже третий год? — сощурился Касатон. — Слухи разные про вас, ваше сиятельство, ходят. То ли погибли вы, то ли выжили.

Граф коротко рассмеялся.

— Да я и сам не знаю. А ты, видать, тот Касатон, что упыря ищет? До меня, видишь ли, тоже слухи доходят.

Касатон вздохнул.

— Я это. Я ищу. Совсем девица захирела.

— Слушай меня, Касатон, — аристократ перешел на доверительное обращение, — скажу тебе, что в деревне слышал: ни при чем здесь упырь.

Касатон почувствовал нехорошее. Хотя что может быть хуже упыря?

— А в чем же дело, ваше сиятельство? — выдавил он сипло. — Нешто…

— В тягости она, — прошептал граф. — А кто виновник, неизвестно. Но я знаю.

Зашатался Касатон, покосился на драку; та стихала уже.

Захотел отнять косу и порешить того, на кого граф укажет.

— Кто же это? — прохрипел Касатон. — Кто посмел…

— А кто в деревне у вас самый сладкоголосый?

— Петр Савушкин…

— Вот он и напел Анфисе твоей такой мотив, что не устояла она, заслушалась.

— Убью! — прорычал Касатон, оглядываясь во гневе. Помнил он, что если разозлится, разум теряет. Вот и теперь накрыло: потемнело в глазах, точки фиолетовые замелькали.

— Не надо, — торопливо прервал его граф, чей двойной голос доносился словно сквозь вату. — Я знаю, как помочь вам. — Он схватил Касатона за плечо. — Тем более, Анфиса не виновата. Она когда поняла, что Петр задумал, уйти хотела, но он ее сонным зельем обкурил.

— Кто об этом знает?! — прорычал Касатон.

— Теперь уже только я, — успокоил его граф. — Петька в этой деревне тоже не ко двору пришелся…

Касатон прислушался.

Драка закончилась, где-то голосили бабы.

— Косой его, — объяснил граф. — Лезвием по шее. Только что. Теперь дознание будет. Но нас это не касается.

— А что, — Касатон шумно дышал, — что нас касается?

— Нас касается вот что, — граф поднял свечной огарок, уже еле различимый в темноте. — Нужна мне хозяйка в замок. Ты человек не последний, дочь у тебя красавица. Я на ней женюсь; ребенка признаю своим, образование ему дам. От тебя только одно требуется…

— Ваше сиятельство, — оторопел Касатон, — неужели…

— Да, — кивнул граф. — Вы, Касатон Гордеич, должны молчать. До самой смерти. А после нее… после можете просить, что хотите.

«Что мне нужно… Я не знаю… я вообще не он… я — Марина!»

— Хочу похудеть! — крикнул Касатон, внезапно осознав себя Мариной, чье главное желание было сильнее морока увлекательного сна.

Граф улыбнулся.

— Пять лет служить мне будешь, — сказал он. — Найди на окраинах стену, где написано «Тахрир» — свобода. Дальше все ясно будет. Ну и сны у тебя, Марина.

…Марина сначала вскочила на кровати, а только уже потом проснулась. Все было так реально: деревня, битва, граф этот… даже запах утоптанной травы до сих пор мерещился.

— Надеюсь, с Анфисой все в порядке, — прошептала она, вытирая потный лоб. — Ну и сны у меня, да.

*

За вечерней чисткой зубов Дана почему-то вспомнила, как в четыре года, в далекой стране, она и ее друзья, соседские дети, придумывали мороженое своей мечты. Дана придумала радужное. Слой вишни, слой апельсина, слой лимона, затем киви, голубика, слива, черника. И вот она рассказывала детям, что мечтает такое попробовать. А дети уважительно молчали.

В последовавшем за тем воспоминанием сне Дана снова была четырехлетней девочкой с радужным мороженым в руке. Она стояла посреди площади, обросшей по периметру бурьяном и злаками, розовыми цветами мальв и разноцветными — космеи.

Вокруг свистели и рвались снаряды. Над головой был слышен гул самолетов, а Дана совсем не знала, куда идти, и понимала, что через пару секунд ее убьют, и она проснется. Проснется, так и не попробовав радужное мороженое, потому что война была ценой за исполнение детской мечты.

Рядом просвистел осколок, и щеку обдало жаром.

Не сон? Слишком логично.

Дана огляделась.

— Девочка, — шептал кто-то, укладываясь в паузы между выстрелами. — Девочка, падай! Падай на землю!!!

Голос шел из подвала ближайшего дома, и, хотя дом был далеко, звук долетал хорошо.

Дана упала на локти. Рядом взметнулась земля, поднятая разрывной пулей. Очередь с самолета. Пригнув голову, Дана ползла на локтях к окну подвала.

Одна пуля зацепила ее толстое драповое пальтишко, обожгла бедро. Другая тронула волосы.

Дана ползла и плакала. Мороженое не дадут сьесть. Чего устроили, лишь бы не позволить.

Но вот и окно.

Чьи-то белые руки взметнулись навстречу, потащили вниз.

— И хорошо… отлично, — говорил кто-то, неумело отряхивая маленькую Дану, так и не выпустившую из руки мороженое. Теперь оно было в песке и пыли.

Спасший Дану мужчина был тонок, черноволос и одет в некое подобие старинной военной формы: синий мундир, лосины и шпага на боку. К этой войне он никак не подходил.

Обернувшись к едва видимому в темноте буфету, он вытащил оттуда блюдце, кивнул Дане — клади, мол, свою еду — и, когда она положила, клинком шпаги счистил с него пыль, песок и копоть.

— Надеюсь, тут еще осталось немного съедобного, — улыбнулся он. — А ты упряма. Ишь, не выпустила.

— Это моя мечта, — объяснила Дана, которая теперь уже была собой. — Мечту нельзя выпускать.

Спаситель протянул ей серебряную ложку с монограммой на ручке.

— Что это означает? — спросила Дана.

— Граф Гнедич, — ответил человек. — Это я. Еще какие-нибудь мечты у тебя есть?

Дана ела мороженое. Оно было ровно таким, каким она его себе представляла.

— Не знаю, — сказала она.

А потом вспомнила.

— У меня сестра — зависимая, — сказала она. — Хочу, чтобы очистилась и стала здоровой.

Граф пожал плечами.

— Если согласна работать на меня срок до пяти лет, исполню твое желание.

— Интересно, — кивнула Дана, соображая, насколько неловко при графе будет облизать блюдечко.

— У меня все просят неисполнимого, — пояснял граф, — например, вылечить больного ребенка или вернуть умерших близких. И я все могу исполнить. Только в обмен назначаю срок служения, и человек должен служить мне столько, сколько я назначу. Или до результата. Если должник умирает раньше, чем закончится этот срок, то служит мне положенное время еще и после своей смерти.

— А что за работа? — спросила Дана.

— Грибы собирать, — усмехнулся граф. — Ну или помогать тем, кто их собирает.

— Всего-то? Я согласна.

— Ищи торговый ларек под названием «Сторн».

…Выходя из подвала, она увидела Марину, только это была никакая не Марина уже, а огромный мужик в белой рубахе, стоявший в задумчивости, оперевшись на большую лопату с выглаженным до блеска черенком…

В округе больше ничто не напоминало о войне.

Утром Дана с привычным чувством безнадежности присматривалась к Наташе. Хотелось верить в сны, но такого, чтобы они влияли на реальность, Дана еще не наблюдала. Разве что настроение создадут. А Наташа встала с постели села с ними пить чай. Допив, внезапно сказала:

— Сегодня такой хороший день! Я хочу приготовить грибной пирог. У нас есть грибы?

*

На работе Марина первым делом подсела к Данке и сообщила:

— Мне такой сон был…

Данка насторожилась.

— Я прям так ему поверила, что есть не хочу с утра. Зато испекла пирог с грибами. Принесла вот вам…

— С грибами?!

Дану будто окатили кипятком изнутри. Некоторое она время не могла подобрать слова, а потом заметила, со свойственным ей практицизмом:

— Что ж, тащи свой пирог. Сравню вкусы. Мне с утра Наташка тоже испекла. Тоже после странного сна. Про войну. И про этого графа.

Марина захлопала глазами.

— А мне про деревню… И потом граф тоже пришел. Ты тоже… и ты думаешь… она видела тот же сон? Но тогда…

— Мне в итоге велели найти какой-то ларек, — сказала практичная Дана. — Какое-то тупое название… Сторн.

От сочетания этих букв Марину почему-то пробрало потусторонним, сырым холодом.

— А мне, — вспомнила Марина, — он сказали найти в заброшках стену, где написано «Тахрир». Это типа «Свобода». А я по арабски не читаю…