На краю обрыва

Вячеслав Щука

На краю обрыва

Вечер опускался на окраину дачного поселка медленно. Воздух, раскаленный за день августовским солнцем, постепенно остывал, наполняясь влагой от близости реки.

Доброслав шел по разбитой дороге. Ноги в старых ботинках двигались сами собой. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью в опухших ступнях — подагра снова напоминала о себе, сжимая суставы огненными тисками. Обычно в такие приступы он старался больше лежать или хотя бы сидеть на крылечке, но сегодня оставаться в четырех стенах было выше его сил.

Дорога петляла между деревянными заборами. За ними суетливо лаяли беспородные собачонки. Местами штакетник совсем прогнил, и сквозь дыры наружу выплескивались пышные кусты зарослей малины. Дачи запустели: молодежь уезжала в город, старики постепенно умирали, и поселок превращался в заросший сорняками призрак.

За дачами начался луг. Трава здесь была чуть выше колена и от подола его старых брюк поднимались облака пыльцы. Он торопился. Ему очень хотелось успеть до того момента, когда солнце полностью спрячется за горизонтом. Он любил закаты. В молодые годы, после тяжелой смены на заводе или выматывающей работы в огороде, он приходил сюда, чтобы очистить голову от дневной суеты. Было в этом умирании дня что-то умиротворяющее: день уходил, но ты точно знал, что завтра он вернется снова.

Однако сегодня ноги подводили. Из-за боли в ступнях он потерял полчаса и понимал, что опаздывает.

Когда Доброслав наконец выбрался на самый край обрыва, солнце уже почти полностью спряталось. От него остался лишь узкий, пылающий край.

Берег в этом месте резко обрывался вниз метров на тридцать. Внизу убаюкивающе шуршала по гальке речная вода Воздух окончательно остыл. Из прибрежных ивняков и зарослей камыша вылетали первые тучи комаров. Их зудящий писк стоял над обрывом непрерывным гулом.

Комары тут же облепили Доброслава. Они садились на его поцарапанные руки, на шею, на заросшие седой щетиной щеки. Он чувствовал десятки мелких уколов, но даже не пытался их согнать. Ему казалось, что эта физическая боль хоть как-то глушит и отвлекает от другой — огромной, ледяной глыбы, которая застыла в самом центре его груди.

Доброслав шел сюда с одной единственной целью: оказаться там, где никто не сможет помешать ему побыть наедине с самим собой. Ему нужна была тишина.

— Пятьдесят пять лет... — пробормотал он. — Пятьдесят пять... И ради чего всё это было?

Он опустился на сухую траву в двух метрах от края кручи, вытянув ноги и опершись ладонями в землю за спиной. Мысли Доброслава невольно вернулись к сегодняшнему дню. К тому, что произошло всего пару часов назад в его собственном доме.

А ведь как хорошо начинался этот день!

Доброслав возвращался домой вдоль железнодорожной насыпи. На губах у него играла улыбка, а в руках он аккуратно держал белое пластмассовое ведерко из-под майонеза, до самого верха полное отборных, спелых ягод.

Целых два часа он провел на дальнем пустыре за старой автобазой, где густые, колючие заросли дикой ежевики плели непроходимые стены. Руки его были до локтей изранены цепкими шипами, пальцы потемнели от ягодного сока, но внутри была радость.

Дети давно разъехались из родительского дома. Сын учился и работал в столице, дочь уехала на другой конец географии, выскочив замуж за военного. Доброслав привык заботиться о ком-то, привык отдавать. И эти сорванные с таким трудом ягоды он нес своей жене Наташке.

Он собирал именно дикую, настоящую ежевику — мелковатую, с благородной кислинкой и лесным ароматом. Не ту водянистую, огромную и абсолютно безвкусную ягоду, которую продавали на городском рынке за бешенные деньги.

Доброслав представлял как поставит ведерко на чистый обеденный стол. Как Наташка смущенно ухмыльнется, увидев его исцарапанные руки, всплеснет руками и, может быть... может быть, впервые за последние несколько лет обнимет его сама — просто так, без его неловкого, виноватого порыва.

Они не виделись толком с прошлого понедельника. Доброслав буквально пропадал в цеху, сутками из-за сумасшедшей аварии на главной линии. Наташа уходила на свою работу в райадминистрацию рано утром, когда он едва успевал сомкнуть глаза после ночной смены. Напряжение между ними копились тихо, незаметно, как пыль в опустевших комнатах детей. Но сегодня Доброслав искренне верил: вот он, их долгожданный общий день.

Субботний вечер, когда можно посидеть на крылечке, попить горячего чаю и почитать вслух свежую главу из его рукописи. Из той самой толстой тетради, над которой он тайком от всех сидел по ночам, когда не спалось от боли в суставах.

Когда он открыл деревянную дверь своего дома, в прихожей его сразу оглушил чужой запах парфюмов. Из гостиной доносился женский смех.

Доброслав разулся и тихонько заглянул в комнату.

Наташа стояла перед большим настенным зеркалом. На ней было ее лучшее платье — изумрудно-зеленое, она одевала его только по особым случаям. Рядом с ней, на мягком пуфе, сидела ее подруга Света, держа в руке бокал с красным вином.

— О, пришел, — Наташа мельком взглянула на него через отражение, даже не повернув головы в его сторону. В руке она держала помаду и аккуратно подкрашивала губы, чуть приоткрыв рот. — Ты где пропадал? Я же просила тебя: если пойдешь в магазин, возьми сока апельсинового.

— Я не в магазин ходил, Наташ... — Доброслав замялся на пороге комнаты, чувствуя, как дико смотрится его выцветшая рубашка на фоне их ярких нарядов.

Он сделал осторожный шаг вперед и протянул перед собой пластмассовое ведерко: — Вот. На пустыре за автобазой нарвал. Там дикая ежевика в этом году крупная. Попробуй, сладкая...