Полная версия
Субботние ярмарки были вторым по значимости событием. Они проходили на площади, где ставили палатки с домашним вареньем, поделками и старыми вещами. Здесь же продавали жареный картофель и сладкую вату. Дети бегали с воздушными шарами, а старики сидели на лавках и вспоминали, как было раньше. Дэвид часто покупал там старые книги, которые кто-то выбрасывал, — за полдоллара можно было найти томик Диккенса или потрёпанного «Трёх мушкетёров». Он складывал их в рюкзак и уходил в парк, где садился на скамью и читал до заката, пока небо над головой становилось оранжевым, а ветер начинал дуть с холмов, принося запах скошенной травы.
Иногда вечером, когда он шёл домой мимо закрытого кафе и тёмной церкви, он смотрел на звёзды, которые здесь были ярче, чем в городе, и думал о том, что его жизнь похожа на эту звёздную ночь — тихая, глубокая, но без движения. Ему казалось, что он застрял в этом городке, как муха в янтаре, и единственное, что его спасало, — это книги, которые переносили его в другие миры, где что-то происходило, где люди жили полной жизнью.
Но он не жаловался. Он просто ждал. Ждал, пока его жизнь изменится. И она изменилась — но не так, как он мог себе представить.
Он преподавал историю в старших классах. Восемь часов в день он стоял у доски, объяснял ученикам про Потсдамский договор и Берлинскую стену, а вечером проверял тетради, сидя в крошечной арендованной квартирке, где пахло плесенью и старыми коврами. Дженнифер работала продавщицей в книжном магазине — она говорила, что это «почти литература». Но со временем их отношения начали трещать по швам. Слишком много работы, слишком мало денег, слишком мало времени для двоих. Дженнифер хотела детей, Дэвид хотел сначала сделать карьеру. Они ссорились по пустякам — из-за того, кто вынесет мусор, из-за того, куда они поедут в отпуск. К концу второго года брака они почти не разговаривали. А потом Дженнифер ушла.
Она сказала, что встретила другого. Это было в среду, вечером, после того, как Дэвид вернулся из школы с пачкой контрольных работ. Дженнифер сидела за кухонным столом, сложив руки перед собой, и смотрела в стену. Она не плакала. Она сказала: «Дэйв, я ухожу. К Марку. Ты его не знаешь».
Он не плакал.
Дэвид сел на кухонный стул, который всё ещё хранил её тепло, и уставился в стену. Он смотрел на то место, где она сидела всего час назад, и его мозг отказывался принимать, что она больше не вернётся. Он ждал, что вот-вот откроется дверь, и она войдёт, скажет, что пошутила, что ей просто нужно было проветриться. Но дверь оставалась закрытой. Тишина в доме стала густой, тягучей, и он чувствовал, как она просачивается в каждую щель, в каждую трещину в его душе.
Он встал, подошёл к спальне и увидел кольцо на тумбочке. Оно лежало на том месте, где она его оставила, и в тусклом свете ночника оно казалось чужим, как будто никогда не принадлежало ему. Он взял его в руки и почувствовал, как его пальцы сжимаются вокруг металла. Оно было холодным, как лёд.
Дэвид хотел выбросить его. Он хотел открыть окно и швырнуть его в темноту, чтобы никогда больше не видеть. Но он не мог. Его рука застыла в воздухе, как будто кто-то остановил время. Он стоял, сжимая кольцо в ладони, и чувствовал, как его дыхание становится прерывистым.
Он не мог позволить себе заплакать — если бы он заплакал, то сломался бы окончательно. У него была работа, уроки, ученики, которые ждали его. Он должен был держаться, даже если внутри него всё рушилось.
Он остался один. Работа стала его спасением — он загружал себя проверкой тетрадей, подготовкой факультативов, экскурсиями с учениками в местный музей. Он научился жить в одиночестве, хотя по вечерам его посещала тихая, грызущая тоска. Дэвид не пил, не искал утешения в случайных связях. Он просто ждал — сам не зная, чего.
В 2005 году, когда Дэвиду было тридцать четыре, он решил сменить обстановку. Он перевёлся в школу в Лейквуд — городок чуть больше Боулдер-Пайнс, но всё ещё достаточно тихий и провинциальный. Там была хорошая библиотека, приличное историческое общество и, как ему сказали на собеседовании, «очень дружный коллектив». Дэвид снял небольшую квартиру на окраине, завёл кота, который появился на пороге в дождливую ночь и так и остался жить с ним. Он думал, что его жизнь устоялась, что дальше будет просто — год за годом, урок за уроком, летние каникулы и возвращение к школе в сентябре.
Но судьба — как часто бывает в книгах, которые Дэвид так любил, — приготовила ему другой поворот.
Он встретил Сару в местной больнице. Это было в начале октября 2006 года. Один из его учеников, Джейкоб Ривз, сломал руку на уроке физкультуры — неуклюже упал с брусьев, и Дэвид, который дежурил в тот день, повёз его в приёмный покой. Джейкоб плакал и ругался, а Дэвид пытался его успокоить, обещая, что ему наложат гипс и всё заживёт. В больнице было шумно и пахло хлоркой. Дэвид сидел в коридоре на пластиковом стуле, ждал, когда привезут результаты рентгена, и разглядывал выцветшие плакаты о здоровом питании.
Сара подошла к нему через двадцать минут. Дэвид смотрел на неё, и его дыхание на мгновение остановилось. Ему не было страшно — он просто забыл, как дышать. Сара стояла перед ним в своей голубой форме, и он видел, как свет из коридора падает на её лицо, делая его мягким и тёплым. Её глаза цвета тёмного шоколада смотрели на него с любопытством, и в их глубине он заметил что-то, чего не мог объяснить. Может быть, свет. Может быть, улыбка, которая не исчезла даже после того, как она опустила голову.
Дэвид не мог отвести от неё взгляд. Он смотрел на неё, как смотрят на что-то, что давно искали.
— Вы мистер Моррисон? — спросила она, и её голос был мягким, как шёпот ветра. — Тот, который привёз мальчика?
Дэвид кивнул. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Он просто стоял, глядя на неё, и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, как будто пыталось вспомнить, что оно ещё живое.
Она улыбнулась — коротко, но тепло, и в этой улыбке было что-то, что заставило его замереть на мгновение. Он не мог объяснить, что это было — может быть, свет в её глазах, или то, как она держала голову, чуть набок, словно прислушиваясь к чему-то, что слышала только она.
— Я Сара, — сказала она. Они разговорились. Пока Джейкоба гипсовали, они стояли в коридоре — Дэвид в куртке с пятнами от дождя, Сара с папкой в руках. Она рассказала, что работает здесь уже три года, что живёт недалеко, что любит читать детективы. Дэвид слушал её голос, который был ровным и мягким, как летний ветер. Они обменялись номерами телефонов.
— Мальчик уже в порядке, но если хотите, я провожу вас к нему.
— Да, спасибо, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, как у человека, который долго молчал.
Они пошли по коридору, и он смотрел на неё, не отрывая взгляда. Он видел, как её волосы собраны в небрежный хвост, как она идёт, легко касаясь пола, будто она плывёт над ним. Он видел, как она улыбается медсестре, стоящей у стойки, как её руки держат папку с документами, как она смотрит на него с лёгкой заботой.
Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое, что-то, чего он не чувствовал уже много лет. Это не было любовью — он знал это слишком хорошо, чтобы путать. Это было что-то другое. Надежда. Свет в конце тоннеля, который он считал пустым.
Они остановились у палаты, и Сара повернулась к нему.
— Он здесь, — сказала она, указывая на дверь. — Можете зайти, если хотите.
Дэвид посмотрел на неё, и в его глазах было больше, чем он мог выразить словами.
— Спасибо, — сказал он, и его голос дрогнул. — Спасибо вам.
Она улыбнулась снова, и на этот раз улыбка была шире.
— Не за что, — сказала она. — Это моя работа.
Она развернулась и пошла обратно по коридору. Дэвид стоял, глядя ей вслед, и чувствовал, как его сердце продолжает биться быстрее. Он не знал, что это значит, но он знал, что это что-то важное.
Дэвид позвонил ей через два дня — не выдержал. Пригласил на кофе. Она согласилась, и они встретились в маленькой кофейне на углу улиц Эйвондейл и Кроули. Они сидели за столиком у окна, пили американо с корицей, и Дэвид рассказывал ей о своей работе, о книге по истории Гражданской войны, которую писал, но никак не мог закончить. Сара смеялась, когда он начинал слишком увлекаться деталями. Она сказала: «Ты слишком серьёзный, Дэйв. Тебе иногда полезно забыть про историю и просто посмотреть на закат». Эти слова запали ему в душу.
Через месяц они встречались уже два-три раза в неделю. Дэвид влюбился как мальчишка — он перестал проверять тетради по вечерам, начал следить за тем, как выглядит, даже купил новый пиджак, хотя старый был ещё вполне приличный.
Дэвид и Сара поженились через год. Дождливое утро. Серое, прохладное, с запахом мокрого асфальта и свежести, которая бывает только перед долгим ливнем. Дэвид стоял у окна в своей маленькой квартирке, которую они с Сарой снимали последние три месяца, и смотрел, как капли стекают по стеклу. Он чувствовал, как его сердце бьётся ровно и спокойно — не как тогда, в больнице, когда он впервые увидел её, а как-то по-другому. Тепло, уверенно, будто оно знало, что этот день настанет.
Они решили не устраивать пышной церемонии. Никакого белого платья с фатой, никакого зала на двести человек, никакого оркестра. Только они, мэрия, два свидетеля и бутылка шампанского, которую они купили вчера вечером в магазине на углу.
Дэвид надел свой единственный костюм — тот, который он носил на собеседования и на похороны отца. Он был немного староват, но сидел хорошо. Он посмотрел на себя в зеркало и улыбнулся. Ему показалось, что он выглядит не так уж плохо для человека, который почти разучился улыбаться.
Сара приехала за ним на своей старой машине — «Хонде» с облезшим левым крылом, которую она называла «Верой». Она вышла из машины, и Дэвид замер. На ней было простое светлое платье до колен, без вычурных украшений, только серебряная цепочка на шее — та самая, которую он подарил ей на день рождения. Она не надела фату, но в волосах у неё была маленькая белая роза, которую она, наверное, купила у цветочницы на углу.
Она улыбнулась так, как улыбалась только ему, и Дэвид почувствовал, как его дыхание перехватило. Он подошёл к ней, взял её руку и поцеловал.
— Ты красивая, — сказал он, и его голос был тихим, но тёплым, как солнечный луч, пробивающийся сквозь облака.
— Ты тоже, — ответила она, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты просто красавчик, Дэвид Моррисон.
Они поехали в мэрию. Дорога была короткой — всего несколько кварталов, но Дэвид запомнил каждую минуту. Дождь, который начал накрапывать, когда они подъехали к зданию. Запах мокрой травы и асфальта. Сара, которая держала его за руку так крепко, что он чувствовал её пульс.
В мэрии было тихо и пусто. Только они и два свидетеля — его коллега из школы, молодой учитель математики, и медсестра, которая работала с Сарой в одной смене. Никто не кричал, не бросал рис, не играл свадебный марш. Только голос чиновника, который прочитал им стандартные слова, и их собственные голоса, когда они произносили «да».
Дэвид смотрел на Сару и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то, чего он не чувствовал уже много лет. Он вспомнил ту пустоту после развода с Дженнифер, те долгие ночи, когда он сидел один в квартире и смотрел в стену. Он вспомнил, как боялся открыться снова, как боялся, что его снова ранят. Но Сара была другой. Она не требовала от него ничего, кроме того, чтобы он был рядом.
— Объявляю вас мужем и женой, — сказал чиновник, и Дэвид почувствовал, как его глаза наполняются слезами.
Они поцеловались — коротко, но нежно, и в этом поцелуе было обещание того, что они будут вместе всегда.
Вечером они сидели на диване в своей маленькой квартире, укутавшись в старый плед, который Сара привезла из дома. Дождь за окном всё шёл, и его звук был успокаивающим, как колыбельная. На столике стояла бутылка шампанского, которую они уже наполовину выпили, и два бокала, которые она выиграла на городской ярмарке много лет назад.
— Ты счастлив? — спросила она, глядя на него своими тёмными, тёплыми глазами.
Дэвид посмотрел на неё, на её улыбку, на её руки, которые сжимали его ладонь, и почувствовал, как внутри него разливается то, что он не мог объяснить словами.
— Да, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я счастлив. Впервые за много лет.
Она улыбнулась и прижалась к нему, и они сидели так, слушая дождь, пока за окном не стемнело.
Дэвид не знал, что ждёт их впереди. Но в этот момент, сидя на диване с Сарой, он чувствовал себя в безопасности. Он чувствовал, что всё будет хорошо.
— Я люблю тебя, — прошептал он.
— Я тоже, — ответила она, и голос её был едва слышен.
Они сидели в тишине, слушая, как капли стучат по крыше, и Дэвид чувствовал, как его сердце бьётся ровно и спокойно. Впервые за много лет он знал, что он не один. Что он наконец-то нашёл свой дом.
А потом, в 2010 году, родился их сын. Дэвид стоял в приёмном покое той же больницы, где он когда-то встретил Сару, и смотрел на маленькое, сморщенное существо, которое кричало и шевелило кулачками. Он дал ему имя Томас — в честь святого Фомы, покровителя сомневающихся. Это была его маленькая ирония — он всегда сомневался, всегда искал ответы.
Сначала всё было как у всех — первые зубы, первые шаги, лепет, который постепенно превращался в слова. Но уже тогда Дэвид замечал странности. Томми мог подолгу смотреть в пустой угол комнаты, улыбаться чему-то невидимому, тянуть руки к тому, чего не было. Дэвид списывал это на богатое воображение — дети часто видят то, чего нет. Сара тоже отмахивалась, говорила, что это нормально, что дети все такие.
Но потом началось нечто, что нельзя было списать на фантазию.
Первый раз это случилось ночью. Томми было около года. Дэвид проснулся от странного света — белого, холодного, с голубоватым отливом. Свет пробивался из-под двери спальни Томми, ровный и пульсирующий, как если бы за дверью зажгли ртутную лампу. Дэвид разбудил Сару. Они вышли в коридор, осторожно открыли дверь, и их глазам открылось зрелище, которое они не могли забыть.
Дэвид вцепился в дверной косяк, и его пальцы побелели от напряжения. Он смотрел на сына, и его разум отказывался принимать то, что он видел.
Томми лежал в кроватке, но это не был его сын. Не тот, кого он держал на руках всего несколько часов назад, когда укладывал спать. Не тот, чьи глазки были такими же голубыми, как у его отца. Это было что-то другое. Его кожа была прозрачной, как стекло, и изнутри шёл ровный, белый свет, который заполнял всю комнату. Он делал её стерильной, чужой, как операционная. Каждая тень исчезла, каждый угол стал видимым, и Дэвид чувствовал, как этот свет проникает в его глаза, в его мозг, в его душу.
Дэвид смотрел, как над кроваткой, по кругу, летают игрушки. Плюшевый мишка, которого он подарил Томми на первый день рождения. Заяц с оторванным ухом, который Сара купила на распродаже. Лисёнок с пуговичными глазами, который казался Дэвиду немного жутковатым, но Томми любил его больше всех. Они двигались плавно, беззвучно, как планеты вокруг солнца, подчиняясь невидимой силе, которая исходила от его сына.
Дэвид хотел войти, хотел схватить Томми, прижать его к груди, выключить этот свет, остановить этот танец игрушек. Но его ноги приросли к полу. Он смотрел на сына, и у Томми зрачки были расширены так, что радужки почти не было видно. Он не плакал. Он не кричал. Он просто лежал и улыбался. Той беззубой, младенческой улыбкой, которая вдруг показалась Дэвиду чужой. Не человеческой.
И тогда Дэвид впервые почувствовал страх. Нет. Страх он мог бы вытерпеть. Это было что-то другое. Холод, который поднимался откуда-то из глубины его существа. Его сын был здесь, но его не было. Томми ушёл куда-то, где Дэвид не мог его найти. И он не знал, вернётся ли он.
Сара стояла рядом с ним, и её рука сжимала его руку так сильно, что он чувствовал, как дрожат её пальцы. Её лицо было бледным, как бумага, и она смотрела на сына с тем же ужасом, который он чувствовал внутри себя. Но она не отворачивалась. Она смотрела, впитывая этот образ, запоминая его, чтобы никогда не забыть.
— Дэйв, — прошептала она. — Что с ним?
Дэвид не знал ответа. Он смотрел на своего сына, на его прозрачную кожу, на летающие игрушки, на его чужую улыбку, и чувствовал, как его мир рушится.
— Я не знаю, — ответил он, и голос его сорвался. — Я не знаю, Сара. Я просто не знаю.
Он хотел сказать ей, что всё будет хорошо, что они разберутся, что это просто какая-то болезнь, которую можно вылечить. Но он не мог. Он не мог лгать ей, потому что она видела то же, что и он. Она чувствовала то же, что и он.
Внутри Дэвида что-то надломилось. Он смотрел на своего сына и понимал, что он не сможет защитить его от того, что с ним происходит. Он не понимал, что это за сила, и не знал, как её контролировать. Всё, что он мог сделать, — это стоять на пороге, смотреть и чувствовать, как его душа разрывается на части.
Он не знал, сколько времени они так стояли. Может быть, минуту. Может быть, час. Время перестало существовать. Было только это: свет, игрушки, которые вращались по кругу, и его сын, который улыбался, глядя в пустоту.
А затем свет погас. Томми закрыл глаза, его лицо стало обычным, и он засопел, как любой другой младенец. Игрушки упали на одеяло, мягко, бесшумно. В комнате снова стало темно, и только дождь за окном напоминал о том, что мир продолжает существовать.
Дэвид стоял на пороге, не в силах пошевелиться. Его дыхание было прерывистым, и он чувствовал, как его руки дрожат. Он смотрел на спящего сына, и в его голове крутилась одна мысль.
Что с ним? Что мы сделали не так?
Сара подошла к кроватке и наклонилась, поправляя одеяло. Её руки дрожали, но она не плакала. Она была сильнее, чем он. Она всегда была сильнее.
— Мы не скажем никому, — прошептала она, не поворачиваясь. — Мы никому не скажем.
Дэвид кивнул, хотя она не могла этого видеть. Он знал, что она права. Если они расскажут кому-то, Томми заберут. Начнутся анализы, обследования, вопросы. Его сын станет лабораторным кроликом. И он этого не допустит.
Он подошёл к ней, обнял её за плечи, и они стояли у кроватки, глядя на своего сына, который спал как ни в чём не бывало. И оба знали, что их жизнь никогда не будет прежней.
Второй случай был с цветами. Дэвид подарил Саре букет белых лилий — она любила их запах, хотя от него болела голова. Сара поставила цветы в вазу в комнате Томми, недалеко от его кроватки, где они могли бы радовать глаз и добавлять уюта в детскую. Они думали, что цветы простоят несколько дней, — лилии обычно быстро вянут. Но прошла неделя. Потом две. Через месяц цветы выглядели так, будто их только что срезали. Стебли были зелёными, листья — сочными, а бутоны — свежими, будто они только раскрылись. Дэвид несколько раз проверял воду — она была прозрачной, без признаков гниения.
— Странно, — сказал он однажды вечером, разглядывая лилии. — Они должны были завянуть ещё две недели назад.
Он смотрел на цветы, и внутри него шевелилось что-то тревожное. Он не мог понять, почему они не увядают. Вода — чистая. Свет — тот же, что и в гостиной. Температура — обычная. Но что-то в этой комнате было не так. Он переводил взгляд с лилий на Томми, который сидел на ковре и перекатывал машинки, не обращая внимания на отца. Мальчик выглядел совершенно обычным — сосредоточенным, счастливым, тихим. Но что-то в его присутствии меняло мир вокруг.
— Может, в этой комнате особенный климат, — ответила Сара, но в её голосе не было уверенности. Она смотрела на цветы, потом на Томми, и её лицо было напряжённым. Она чувствовала то же, что и Дэвид, — странную тревогу, которая поселилась в их доме с тех пор, как они впервые увидели свет.
— Я проверю их завтра, — сказал Дэвид, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Наверное, это просто сорт. Некоторые лилии стоят дольше.
Но он не верил своим словам. И Сара не верила.
На следующее утро Сара решила переставить вазу в гостиную. Она сказала, что цветы слишком долго стоят в детской, что им нужен другой свет. Дэвид не спорил, хотя они оба знали, что дело не в свете. Он стоял в коридоре, когда она взяла вазу из комнаты Томми и вышла.
Она прошла несколько шагов, и он увидел, как цветы в её руках… осыпаются. Они не увяли, не засохли, не поблекли — они просто рассыпались в серый, сухой пепел, который осел на пол тонким слоем. Сара застыла, глядя на пустую вазу и прах на ковре. Её лицо стало белым, как мел, и она не могла произнести ни слова.
Дэвид подошёл к ней, не зная, что сказать. Он смотрел на пепел, который ещё недавно был белыми лилиями, и чувствовал, как холод пробегает по его спине.
— Я ничего не делала, — прошептала она. — Я просто вышла из комнаты. И они… они рассыпались.
Она опустилась на колени и смотрела на пепел, как будто ждала, что он снова превратится в цветы. Но он оставался прахом — серым, безжизненным. Дэвид присел рядом с ней, положил руку ей на плечо, но она не реагировала. Она просто сидела и смотрела на пустую вазу, как будто видела призрака.
— Дэйв, — сказала она, и её голос дрогнул. — Что это значит?
Он не знал ответа. Он смотрел на пепел и чувствовал, как его разум пытается найти объяснение, но не находит ни одного. Это было за пределами его понимания. Что-то в комнате Томми сохраняло цветы живыми. И что-то вне её — убивало их.
— Это Томми, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Это он. Я не знаю, как, но это он.
Сара подняла на него глаза, и он увидел в них страх, который она старалась скрыть. Она не хотела верить в это, но она знала, что это правда. Её сын был не просто ребёнком. Он был чем-то другим.
Они сидели на полу в коридоре, глядя на пепел, и чувствовали, как их мир рушится. Они не знали, что делать. Они не знали, как защитить Томми.
Третий случай был ещё более странным. Сара стояла на кухне с Томми на руках. Он был совсем маленьким, может быть, около года, и тянулся руками к цветам, которые стояли в плошке на подоконнике. Это были обычные фиалки, которые Сара купила неделю назад, — они уже начали вянуть, листья пожелтели, бутоны поникли. Сара хотела выбросить их, но всё откладывала, и теперь они стояли на подоконнике, как напоминание о том, что даже самые красивые вещи умирают.
Томми смотрел на них с таким вниманием, что Сара замерла. Его глаза, голубые и ясные, не отрывались от цветов. Он не улыбался, он просто смотрел, как будто видел что-то, что было скрыто от неё. А потом он протянул руки, и его ладони начали светиться.
Сначала это было едва заметно — слабое, почти невидимое сияние, похожее на лунный свет, который пробивается сквозь облака. Сара затаила дыхание, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. Она видела этот свет раньше, в комнате Томми, когда игрушки летали по воздуху. Но тогда она была в шоке, а сейчас — в ужасе.
Томми коснулся пальчиками лепестков, и цветы в один миг ожили. Это было не медленное восстановление — это было мгновенное чудо. Листья распрямились, стали зелёными и гладкими, как будто их только что полили. Бутоны приподнялись, раскрываясь в полную силу, и даже воздух в комнате стал свежее, как после летнего дождя. Сара почувствовала запах фиалок — нежный и сладкий, который наполнил кухню и вытеснил все остальные запахи.
Она стояла неподвижно, чувствуя, как её руки дрожат, а дыхание становится прерывистым. Она смотрела на цветы, которые только что были мёртвыми, а теперь казались живыми, и в её голове крутилась одна мысль: «Это сделал мой сын. Мой маленький сын». Потом она положила Томми в кроватку, и её движения были механическими, потому что разум всё ещё не мог осознать происходящее. Она простояла у подоконника несколько минут, не в силах оторвать взгляд от фиалок. Ей казалось, что, если она отвернётся, они снова завянут.
Когда Дэвид вернулся из школы, она показала ему цветы. Они стояли на подоконнике, и ни один лист не пожелтел. Дэвид подошёл, наклонился, рассматривая их с сомнением. Он провёл пальцем по лепестку, чувствуя его мягкость, и его лицо стало напряжённым.
— Может быть, это просто хороший грунт? — сказал он, но его голос прозвучал неуверенно. Он пытался найти рациональное объяснение, потому что альтернатива была слишком страшной.
Сара посмотрела на него, и он увидел в её глазах то, что она не решалась сказать вслух. Она не верила в хороший грунт, как не верил и он. Они оба знали, что происходит что-то сверхъестественное. Что их сын был не просто ребёнком. Он был чудом. И проклятием.
— Дэйв, — сказала она, и её голос дрогнул. — Это не грунт. Это он. Томми. Ты видел, что он делал. Ты слышал, что я рассказывала.
Дэвид молчал. Он смотрел на цветы, потом на Сару, потом на Томми, который спал в своей кроватке. Его лицо было бледным, и в его глазах читался страх, который он не мог скрыть.
— Я знаю, — сказал он наконец, и его голос был тихим, как шёпот. — Я знаю, что это он. Но я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как это контролировать.
