Записки ехидного психолога

ЖИТЬ ДО САМОЙ СМЕРТИ!

ТУП, ЛЕНИВ И АМОРАЛЕН

Многие думают, что это шутка или провокация. А зря. Психолог должен быть туп. Почему? Если психолог что-то понимает про клиента, «видит его насквозь», он тем самым загоняет его в рамки собственного знания. В этом случае можно смело говорить о профессиональной непригодности. Хотя, если честно, слишком многие из нас приходят в психологию именно из позиции всезнания: «Все друзья приходят ко мне за советом, я слыву мудрецом, мои наблюдения точны, мои диагнозы убийственны». Узнаете? Так вот: чтобы стать настоящим профи, эту «машинку диагностирования» придется выключить. Совершенно не важно, что ты понимаешь про клиента, ценно лишь то, что он сам понимает про себя.

Почему ленив? Чем больше ты будешь делать работу сам: стараться не покладая рук, показывать клиенту его несостоятельность, пытаться объяснить ему его проблему и т. д., — тем в меньшей степени будет искать выход сам клиент. Хороший психолог подобен старому коту: он лениво потягивается на диване или нагло спит. Мыши ходят мимо толпами, он и ухом не ведет. Но стоит мимо пробежать настоящей мышиной королеве — цап! И все мышиное стадо погибнет без грамотного руководства. Не трать силы на мелочи, имей терпение, не суетись, жди, а то спугнешь настоящую дичь.

Почему аморален? Это понятно. В одной группе прекрасно уживаются и дополняют друг друга: следователь и вор, девственница и проститутка. Группа дышит. Стоит тренеру занять «моральную позицию» — группа умрет, а клиент окажется «заточен» в чужие рамки — в систему навязанных ценностей и чуждых конструкций.

Ее жизнь была каскадом стремительных успехов. Любой барьер брался слету, если не брался — обходила, если не обойти — взрывала. Море поклонников, по крайней мере, я в них запутался. Она пришла «делиться опытом», она работала с людьми. Я спросил:

— Ты хочешь поделиться со мной своим опытом или исследуешь его?

Она поигрывала лаковой «лодочкой», висящей на кончике большого пальца, и сказала, сверкнув ослепительно синими ресницами:

— Больше всего на свете я люблю учиться, может быть, я смогу научиться чему-нибудь у тебя.

Я не поверил. Ее рассказ о себе занял весь час, представляете, как много она хотела о себе рассказать! Я сказал ей об этом. Она смутилась.

— Просто… я подумала… Ну, надо же познакомиться.

— Хорошо, — сказал я, — мы знакомы.

— Теперь расскажи о себе, — с вызовом сказала она.

Я принял вызов:

— У меня пятеро детей, любимая жена, любимая работа, любимые друзья. Вот и весь опыт. Не знаю, что еще сказать. Как бы все…

Зачесался оформленный перламутром глаз. Синие подтеки сразу оживили ее Барби-лик.

— Вылечи меня, — сказала она. Я не стал спрашивать, от чего. Я сказал:

— Сейчас девять часов вечера. У меня есть час. Он стоит 450 долларов. Покупаешь?

Вы будете смеяться, но я редко встречаюсь с недостатком информации о клиенте. Более того, все, что клиент говорит, обычно посвящено одному — скрыть единственную фразу, которая должна быть сказана вслух. Она бесценна. После нее все сказанное, продемонстрированное, пережитое вдруг перестает быть сырым, разнородным, рыхлым, а становится кристальным, безупречным, целостным. Более того, в этот кристалл сливается все предыдущее. А потом меняется лицо и голос. Опускаются напряженные плечи, поднимаются опущенные уголки рта. Вдруг паспортный возраст на глазах совпадает с внешними данными, но в органичности появляется красота. Облик становится менее кукольным, более реальным. После этой фразы с клиентом можно прощаться, только поди вымани ее. Я не хотел потратить целую жизнь на выслушивание бесконечных историй, которые мешают ей стать женщиной, но она их ни за что не отдаст. Хотя я знаю волшебный способ. То, что клиент за 50 долларов в час будет рассказывать вам неделями, за 500 долларов — он постарается уложить в 15 минут. Вы даже не представляете, на какие высоты самораскрытия человек способен подняться за 1000.

Она сказала:

— Я заплачу тысячу!

Я ответил:

— Плати.

Она удивилась:

— Ты не спросил — почему.

Я пожал плечами.

— Можно объяснить? — она уже начала злиться.

— Начнется час — поговорим, — ответил я.

Она достала деньги. Я положил их рядом с часами. Помолчали. С громким стуком упала лаковая туфелька.

— Ну? — спросила она.

— Что, ну?

— Почему я заплатила тысячу?

— Понятия не имею, но я рад.

Помолчали.

— Саша, скажи мне, что со мной не так? — как-то неловко, пытаясь нащупать туфлю босой ногой, спросила она.

Я задумался. Пауза натянулась.

— Кроме того, что ты платишь тысячу за то, что стоит 450, у меня пока нет идей.

Потом целый час она пыталась заплакать. Изо всех сил. Она сказала, что одно из ее «не так» — то, что она давно разучилась плакать. Врала, синие полосы через все лицо тому подтверждение.

Теперь она держалась стойко, как в окопе. Слезы стояли в глазах и, наверное, даже в ушах. По крайней мере, она все время переспрашивала: «А? Что ты сказал?» При этом она еще целый час рассказывала, рассказывала, рассказывала о своих успехах и победах. Я подумал, что Наполеон по сравнению с ней нервно курит.

В конце триумфального парада я спросил:

— Слушай, ты когда приходишь к дантисту, садишься в кресло и показываешь ему свои здоровые зубы?

— А? Что ты сказал? — переспросила она. Я молчал. Она подумала и грустно сказала:

— У меня нет больных зубов, все здоровые.

Я убрал тысячу в карман. Она замерла, бессильно уронила руки, отвернулась к окну. Я не видел, как она плачет, но отчетливо услышал:

— Ты прав, Саша, он действительно на мне не женится.

Так закончилась история Барби. Теперь передо мной сидела женщина…

ТЫ ХОЧЕШЬ БЫТЬ ПРАВЫМ, ИЛИ СЧАСТЛИВЫМ?

Это первый вопрос, который я вам задам, когда вы займете место в моем кабинете. И дальше я буду поражать вас своей тупостью, задавая его снова и снова… Я — очень нудный однообраз!

Я мыслю мир между счастьем и справедливостью…

…или между смирением и гордыней.

Мне лично, честно говоря, чужда религиозность. Я ближе к вульгарному материализму и из-за советского воспитания, и по моему первому, естественно-научному, образованию (биология-химия), и по профилю деятельности.

Для меня слова — «гордыня» и «смирение» — общечеловеческие категории, психотерапевтические инструменты, возможность говорить о мире с миром и, прежде всего, о мире с собой.

С антитезой «гордыня/смирение» я сталкиваюсь на каждом тренинге, на каждой семейной и индивидуальной консультации. По большому счету любую семейную ссору, любое выяснения отношений и даже просто высказывание можно отнести к проявлению смирения или гордыни.

Когда клиент рассказывает о своей жизни фразами: «Они должны были поступить не так», «Мой муж делает все не- правильно», «Я должна была сказать ему это», «Моя мама всегда считает, что я не прав», «Меня подставили», — я всегда задаю вопрос: «Ты хочешь быть правым или счастливым?»

Высокая и яркая, стройная и сочная, пунктуальная и безупречная, уверенная и подтянутая, с горячей южной кровью и декольте «на грани фола», она уверенно вошла на слишком высоких каблуках, села с прямой спиной, сказала, что больше не может, а дальше предъявила всё, пункт за пунктом.

6 лет она плакала. Каждый вечер, несколько часов подряд, она ловила его «тень в Сети» — заходила на форумы, на которых он бывает, следила за его статусом в ФБ, писала ему письма (по 2—3 каждый день).

6 лет она сидела как зомби перед экраном или лежала и плакала, свернувшись клубочком на кровати, ставила будильник на 6:30 утра и ровно в 7:45 выдвигалась на работу, уверенная и подтянутая, с большими рискованными аксессуарами на груди и запястьях. Когда- то он сказал, что крупные украшения — ее стиль.

6 лет она не видела его и давно забыла, как он выглядит. Их роман длился полтора месяца, после которых он бросил ее, сказав, что не любит.

После этого прошло 6 лет. За эти годы был развод, которого она не заметила, друзья, которых она не слышала, и единственная мысль: «Он — моя судьба. Как мне его получить?» У нее остались брошенные дети, клиническая депрессия и экран компьютера.

Я не знаю, почему она пришла ко мне. Может быть, просто «сработал» здоровый организм 37-летней женщины? Строго говоря, сам факт того, что она пришла, уже означал выздоровление.

Мне было легко с ней работать. Я попросил ее описать историю их романа во всех подробностях в виде сценария черно-белого кино. Она крупным прямым почерком записала задание в блокнот, тем же вечером начала, но застряла на какой-то фазе: дописать — значило бы выйти из контекста безысходности и принять контекст завершенности.

Методическими усилиями (каждый день по одному эпизоду на 3—4 страницы) за полтора месяца сценарий был написан. Я частично прочитал эти 128 страниц печатного текста, все они были про одно: «Как мне получить то, что мне не принадлежит?»

Я работал с ней одним из своих любимых методов «Чем ты готова за это заплатить?» Мы выяснили «цену вопроса», и она сама очень быстро свела ее до нуля — обесценила. Ей не нужен был этот мужчина. Ей нужно было во что бы то ни стало получить то, что она хотела, как избалованный ребенок, как брошенная девчонка… 37-и лет.

Ощущение правоты, поиск справедливости, стремление победить — суть выражения гордыни. Ощущение счастья относится к противоположной категории — к смирению.

Смирение — быть с миром в одной размерности, в одном ритме, в одной матрице, если хотите. Не в контексте суда о добре и зле, а в смысле миропринадлежности, миросозерцания, мироотражения.

Смирение, в моем понимании, — это некий универсальный инструмент, ключ к решению любой проблемы. Ключ, способный вывести за пределы справедливости, правоты, победы и таким образом подняться над конфликтом. Если любой конфликт (например, черных с белыми) поднимать вверх, на уровень общечеловеческих ценностей, то он теряет смысл. Конфликт подразумевает противопоставление: «Мы, белые, — хорошие, а они, черные, — плохие». Мы — это кто? Люди. А они? Люди. Мы любим детей и хотим быть счастливыми, а они? Любят детей и хотят быть счастливыми. Противопоставления на этом уровне нет.

На уровне вопроса «Кто я?» конфликт «мы-они» распадается. В психологии это называют аутфрэйминг — выйти за рамки конфликта в более широкий контекст.

Рискуя показаться более религиозным, чем я есть, позволю себе предположить, что Бог вне конфликта, потому что его рамки бесконечно шире наших!

Парадигма столкновения, борьбы, конфликта, сравнения себя с другими (не важно, в лучшую или в худшую сторону) связана с гордыней. Многие авторы сходятся в мнении, что столкновения между народами и расовая борьба диктуются человеческой гордыней. Она же — гордыня — сильнейший мотиватор к достижению.

Вопрос в том, есть ли что-то сильнее, важнее, ценнее достижений?

Прикольно смотрится в мире, состоящем из достижений и неудачных попыток, категория смирения.

Семантический анализ показывает, что смирение — это противоположность гордыне. Антитезис. Гордыня руководствуется оценочными категориями: «хорошо/ плохо», «правильно/неправильно», «победил/проиграл». Смирение — это целостное восприятие жизни, такой, какая она есть.

Обе эти парадигмы в той или иной мере свойственны мировосприятию каждого человека. Они постоянно представлены среди критериев принятия решения. Проще говоря, принимая решение, мы руководствуемся и гордыней, и смирением, вопрос лишь в соотношении.

Гордыня — это способ совершения невозможного, преодоления непреодолимого. Примером девиза этой парадигмы может быть инструкция из фильма Константина Бромберга «Чародеи»: «Видеть цель! Верить в себя! Не замечать препятствий!»

Смирение — это позиция, выраженная в молитве Геллеля, известной многим из романа Курта Воннегута: «Господи! Дай мне мужество, чтобы исправить то, что я могу исправить, дай мне терпение, чтобы вынести то, что я не могу исправить, и дай мне мудрость, чтобы отличить одно от другого». Авторство этих нетускнеющих строк приписывали иногда царю Соломону, Вильяму Шекспиру, протестантским проповедникам, Оптинским старцам…

Если говорить о конкретных примерах, то можно взять трагедию потери (смерть, развод). Ушел близкий человек, и на протяжении долгих месяцев твоя гордыня шепчет тебе в снах и наяву: «Ты должен был поступить так и так, верни его». Под эгидой парадигмой гордыни проходит бoльшая часть траура, острого горя, неспособности, неготовности смириться с очевидным. В свой черед человек устает от борьбы с происшедшим, неотвратимым, существующим. Он опускает голову и смиряется. Острое горе в его душе понемногу сменяется светлой печалью, а в его сердце возвращается мир. В начале — горький и скорбный мир. Но жизнь продолжается. Наверное, очень важно пройти эту «мертвую петлю» отрицания, отдавая долг своей любви, своему страданию, своему горю, своей невосполнимой потере.

Может быть, за возрастом гордыни следует возраст смирения. Было время, когда только гордость давала мне силы остаться самим собой. По-видимому, гордыня — категория, определяющая юную, неукротимую, несокрушимую в своей стихийности силу. «Я сделаю это! Я сделаю это, даже если мама разрешит!» — помните эту логику юного борца за независимость?