Белый Лог

Женя неторопливо снял бумажку с мороженого.

— Да, приехали, — ответил он, стараясь говорить ровно. — А что, нельзя?

Парень удивлённо приподнял брови:

— Это как посмотреть.

Он произнёс это без злобы, почти лениво, но вдруг сделал шаг вперёд, нарушая личную дистанцию:

— Драться-то умеешь?

Женя растерялся:

— Чего?

— На кулаках, говорю, биться умеешь? Пришлых у нас, сам понимаешь, не жалуют. Выстоишь против меня — может, и подружимся.

Девчонка тихонько прыснула в кулак, но вмешиваться не стала.

Парень стоял напротив — широкий, уверенный в своей силе, со сбитыми костяшками пальцев. Женю обдало волной липкого страха. Хотелось соврать, сослаться на дела, сказать, что его ждут родители. Но зелёные глаза девчонки смотрели прямо на него.

И Женя решился:

— А давай.

Парень ухмыльнулся:

— Смелый, значит?

— Я хоть и дохлый с виду, — Женя заставил свой голос звучать твёрдо, — но боксом уже пару лет занимаюсь.

Конечно, он приврал. Боксом он занимался чуть больше года, да и то с грехом пополам. Тренер в Доме пионеров частенько говаривал, что реакция у Лазарева неплохая, но стойка никуда не годится, и предрекал, что на улице Женя получит по голове не за слабый удар, а за свой длинный язык. Сейчас оставалось лишь уповать, что старик-тренер ошибался хотя бы наполовину.

— Боксёр, выходит. Ну, пошли за магазин, проверим твою стойку.

— Вань, — ласково окликнула девчонка, — ты только не убей городского с одного маха. А то гости обидятся, уедут.

— Я лёгонько, — пообещал Ванька.

Женя уже проклял тот миг, когда согласился на эту авантюру.

За углом сельпо царило запустение: сиротливо громоздились трухлявые деревянные ящики, валялась бочка без дна, темнела куча мокрых горбылей, а у самого забора буйно разрослась крапива. Девчонка по-хозяйски устроилась на перевёрнутом ящике, словно зритель в партере, и принялась уплетать тающее лакомство. Ребята вручили ей свои порции, чтобы не мешали, и сошлись посреди поляны.

— Правила есть какие? — поинтересовался Женя, принимая стойку.

Ванька пожал широкими плечами:

— Одно правило — не реветь.

Женя поднял согнутые в локтях руки. Ноги по привычке встали неловко, но он быстро переступил, выравнивая баланс. Парень взглянул на него уже без прежнего пренебрежения — боксёрскую стойку он признал сразу.

Первый удар был пробным. Ванька коротко ткнул левой, скорее прощупывая дистанцию. Женя легко уклонился. Вторая подача тоже ушла в пустоту. Третий удар лишь вскользь задел плечо.

— Ого! — подбодрила Настя. — А городской-то шустрый!

В груди у Жени разлилось сладкое, пьянящее чувство победы. Пусть он не нанёс ни одного удара, но он уже не выглядел беспомощным мешком. Ванька хмыкнул, посерьёзнел и пошёл в атаку плотнее. Женя пятился, едва не зацепив пяткой валявшуюся доску, но вовремя скорректировал шаг. Он попробовал сделать быстрый выпад навстречу — кулак скользнул по крепкому плечу соперника.

— Ай, — шутливо поморщился Ванька. — Слабовато бьёшь, городской.

— Москвич же, — вставила Настя.

— А, точно, москвич!

— Да из Ленинграда я! — в сердцах выкрикнул Женя, уворачиваясь от очередного замаха.

Ванька на секунду опустил руки:

— Да какая разница?

— Огромная!

— Это для кого же?

— Для ленинградцев!

Настя звонко расхохоталась. Ванька тоже не удержался от улыбки, и напряжение между ними окончательно растаяло. Драка незаметно превратилась в простую игру — грубоватую, мальчишескую проверку на прочность, в которой уже не было места злости. Они обменялись ещё парой несильных тычков. Женя защищался на удивление ловко. Когда он в очередной раз задел Ваньку по груди, тот одобрительно кивнул, словно выставляя зачёт.

Вдруг из-за угла раздался отчаянный, захлёбывающийся крик:

— Ванька! Не можно! Не можно гостей-то бить, Ванька!

К ним, спотыкаясь, бежал человек. Сначала Жене показалось, что это мальчишка, но, разглядев его поближе, он удивился. Это был взрослый мужчина, но какой-то нескладный, странный. Худой, невысокого роста, одетый в сущие обноски, босой, с вихром седых волос и клочковатой седой бородой. Широкие штаны были подвязаны обрывком пеньковой верёвки, рубаха висела мешком, а на локте темнела грубая заплата. Но глаза у него были поразительные — карие, лучистые, абсолютно чистые и добрые, как у маленького ребёнка. Он бежал, нелепо взмахивая руками, словно от этого зависела чья-то жизнь.

— Ванька, не можно! — тяжело дыша, запричитал он, заслоняя Женю собой. — Это же гости! Из самого города! Учёные люди!

Ванька покорно опустил кулаки и добродушно ухмыльнулся:

— Да мы же просто так, Кузьма… баловались.

— Всё равно нельзя, — строго погрозил пальцем Кузьма. — Гостей бить грех. Гостей привечать надо. Хлебом-солью встречать. Ну или без соли, если нету её. А кулаками махать не смей.

Настя легко спрыгнула с ящика, возвращая ребятам их слегка подтаявшее мороженое:

— Не переживай, Кузьма. Мы его на прочность проверяли. Нам ведь трусы в отряде не нужны.

Женя удивлённо воззрился на неё:

— В каком ещё отряде?

— В нашем, конечно! — Настя гордо вскинула подбородок. — Я — Настька. Это Ванька, брат мой. А это Кузьма. Вот и весь наш отряд. Не пионеры, конечно, но что имеем.

— Почему это не пионеры? — вдруг обиделся Кузьма, засуетившись. — Пионеры — они отличные! Я сам пионером был, хорошим, правильным. У меня и галстук дома припрятан. Красный-красный! Ну, то есть сейчас уже не очень красный, старый потому что… Хочешь, я тебе его принесу? А ты сам пионер? Из города ведь все пионерами приезжают, да? Я мигом, я быстро принесу!

Он говорил без умолку, захлёбываясь словами, перескакивая с одной мысли на другую, и, не дожидаясь ответа, припустил по дороге назад, смешно поджимая босые ноги, чтобы не наступить на острые камушки.

Женя озадаченно проводил его взглядом:

— А что с ним такое?

Ванька мгновенно посерьёзнел, и его лицо показалось Жене неожиданно взрослым:

— Блаженный он. С войны такой. У него на глазах фашисты всю семью положили. Сестрёнок его маленьких… — он запнулся, сглотнул ком и договорил глухо: — Обидели страшно перед смертью. Вот у него разум-то и помутился.

Настя резко, со звучным щелчком отвесила брату подзатыльник.

— Ай! Ты чего дерёшься?

— Не смей так про своих говорить, — отрезала она. — Кузьма у нас самый лучший. И нормальный он!

— Да я же не со зла, Насть…

— Всё равно не смей. Язык твой без костей, сам когда-нибудь умом тронешься от болтовни своей.

Ванька обиженно потёр затылок, но спорить не решился. Настя повернулась к Жене, глядя на него со всей строгостью своих зелёных глаз:

— И ты запомни, ленинградец. Если вздумаешь над Кузьмой потешаться — от меня лично схлопочешь. Понял?

Женя смотрел на её лицо и чувствовал, что не может вымолвить ни слова. Настя стояла совсем близко. От неё веяло теплом, парным молоком, лесной травой и сладким сливочным ароматом. На носу забавно толпились крошечные веснушки, а выбившаяся коса лежала на груди. Она хмурила брови, но её взгляд оставался удивительно живым и глубоким.

— Я понял, — тихо выговорил он.

— Точно понял?

— Точно.

Гнев Насти испарился так же стремительно, как и возник. Лицо её снова озарилось мягкой улыбкой, и Жене стало совсем не по себе от какого-то нового, непривычного чувства. Ванька понимающе хмыкнул, но деликатно промолчал.

— Ну, так как звать-то тебя, боксёр? — спросила девочка.

— Женя.

— Евгений, значит.

— Просто Женя.

— А фамилия?

— Лазарев.

— Женя Лазарев, — примерила она имя вслух. — И ты правда из Ленинграда?

— Да.

— Красиво там? Где Нева и мосты разводят?

— Красиво, — кивнул Женя.

— И море у вас есть?

— Не море, а Финский залив.

— Всё равно ведь большая вода?

— Нормальная.

Женя пожал плечами. Ему очень хотелось рассказать ей про серый гранит набережных, про гулкие дворы-колодцы, про то, как пахнет мокрый асфальт после летней грозы и какими прозрачными бывают белые ночи над Невой. Хотелось сказать, что если бы она приехала, он обязательно показал бы ей всё это. Но он промолчал — постеснялся.

— «Нормальная» у него всё, — передразнила Настя, заставив Женю улыбнуться. — Городские все такие. У них мосты в небо поднимаются, а им просто «нормально».

— А у вас тут коровам закон не писан, посреди дороги стоят, — буркнул в ответ Женя.

— Так коровы у нас сознательные! — рассмеялся Ванька. — Они знают, что вашим машинам торопиться некуда, лес подождёт.

Женя не выдержал и засмеялся вместе с ним.

Тут из-за поворота снова показался запыхавшийся Кузьма. В руках он бережно, словно хрустальную вазу, нёс старый пионерский галстук. Ткань давно выцвела, став из алой почти розовой, но была аккуратно отглажена и сложена идеальным треугольником.

— Вот! — торжествующе объявил он, бережно протягивая реликвию. — Принёс! Настоящий, салют отдавать можно. Я хорошим пионером был, честное слово. Только потом война пришла, а потом… — он на мгновение запнулся, взгляд его подёрнулся дымкой, но он быстро тряхнул головой и снова просиял: — На, возьми! Подарю. Жалко, конечно, память ведь… но гостю хорошему не жалко.

Женя растерялся от такой искренности:

— Спасибо, Кузьма… Но не надо, правда. Я ведь тоже пионер, у меня свой дома есть.

— Свой есть? — Кузьма просиял так, словно совершил великое открытие. — Значит, мы с тобой одной крови! Пионер пионеру — товарищ и брат! Это же правильно?

— Правильно, — улыбнулся Женя.

— Ну вот, — подытожил Ванька. — Считай, наладили международную дружбу «Белый Лог — Ленинград». Осталось только телеграмму в Кремль отправить, отчитаться.

Настя весело расхохоталась, Кузьма подхватил её смех, хотя вряд ли понял суть шутки, а следом сдался и Женя.

В этот неуловимый миг между ними что-то изменилось. Ещё четверть часа назад они были чужаками: местный парень с мозолистыми руками, бойкая девчонка в ситцевом платье, блаженный старик и растерянный городской мальчишка. А теперь они стояли за сельпо, пачкались тающим мороженым и хохотали до колик. Это было то самое мгновенное детское доверие, которое не требует долгих проверок и лишних слов. Взрослым нужны недели, чтобы присмотреться друг к другу, взвесить чины и фамилии. Детям порой достаточно одного общего смеха.

Кузьма был взрослым лишь внешне. Женя отчётливо видел это по его бесхитростным глазам. В этом бородатом человеке продолжал жить тот самый маленький мальчик, которого война когда-то оставила сиротой, не позволив повзрослеть.

Настя бережно забрала у Кузьмы галстук, свернула его поплотнее и сунула ему в карман рубахи:

— Спрячь получше, Кузенька, а то обронишь где.

— Не оброню, — послушно пообещал тот. — А если оброню — плакать буду.

— Вот и береги.

Кузьма важно похлопал ладонью по груди.

— Вы куда теперь собираетесь? — спросил Женя, которому совсем не хотелось уходить.

— На речку хотели, — отозвалась Настя. — У нас там запруда есть хорошая. Вода, правда, ключевая, холодная, но если не трусить — в самый раз. С нами пойдёшь?

У Жени сладко заныло под ложечкой от этого приглашения. Всё, что утомляло его с утра, — бесконечная дорога, скучная экспедиция, сырой лес — вдруг отодвинулось на второй план. Теперь существовали только Настя в её платье в горошек, хмурый, но отходчивый Ванька, добрый Кузьма и манящая прохлада деревенской речки.

— Я бы с радостью… — начал он.

— Женя!

Звонкий голос матери донёсся с площади. Елена Сергеевна стояла у крыльца магазина. Рядом с ней переговаривались отец, Сергей Николаевич и ещё один мужчина, которого Женя раньше не видел.

Это был местный лесник.

На вид ему было около тридцати, но глубокие морщины у глаз делали его старше. Высокий, жилистый, широкоплечий, он был одет в выцветшую армейскую гимнастёрку без погон, грубые суконные штаны и тяжёлые юфтевые сапоги, покрытые подсохшей болотной грязью. Лицо его обрамляла короткая тёмная борода, а влажные волосы прилипли к вискам. Лесник держался особняком, словно общество людей тяготило его, но служебный долг обязывал присутствовать. На его ремне в старых кожаных ножнах висел солидный нож, а крупные ладони выдавали привычку к суровому физическому труду.

Когда Женя подошёл ближе, лесник медленно повернул голову. Его взгляд — тяжёлый, глубокий, проницательный — скользнул по мальчику. Жене стало не по себе. Казалось, этот человек видит его насквозь — не одежду, не испуганное лицо, а саму душу, скрытую глубоко под кожей.