К.Лава в токене

Её ритуал назывался просто: «сделать вид, что ты контролируешь жизнь». Холодная вода в лицо до лёгкого шока, десять приседаний, пятнадцать махов руками, три круга «я всё смогу» в голове и чашка растворимого кофе, который честно признавался, что он не бариста, а порошок из супермаркета у метро. Зато бодрит.

В кармане остались жалкие монеты — тот минимум, который в Крайней стране назывался «не помрёшь, если аккуратно». На две поездки в метро и один автобус при сильной экономии. Тратить их на пять остановок до Папа-Ратника было преступлением против будущего. Будущее обидится — и не придёт.

К.Лава натянула джинсы, футболку, кроссовки, глянула в зеркало. Отражение посмотрело на неё как строгий кастинг‑директор:

«Ну что, К.Лава, готова играть роль своей жизни бесплатно?»

— Готова, — сказала она зеркалу. Зеркало промолчало, но было видно, что не верит.

До дома Папа-Ратника было не так уж и далеко: пять остановок на автобусе и две на метро, что по меркам «Мысленного массива» примерно одно измерение по диагонали. Она решила дойти пешком. Во‑первых, сэкономить деньги на действительно дальний путь. Во‑вторых, её мозгу нужен был километровый коридор, где можно бесконечно гонять по кругу один и тот же вопрос: «А я вообще понимаю, во что лезу?»

К.Лава любила ходить пешком. В этом было что‑то до смешного древнее: когда ты идёшь, мир не может уехать от тебя на такси. Каждый шаг превращался в маленький сеанс психотерапии: левая нога — «что я хочу», правая — «что мне предлагают», левая — «где меня обманут», правая — «как сделать вид, что я не заметила».

Город в это время напоминал актёра после премьеры: размазанный грим, подпухшие вывески, мусорные баки, полные вчерашних иллюзий. Где‑то на углу дворник местной коммуналки лениво сметал в кучу вчерашнюю вечеринку. Из подвала выползала кофейня, высовывая наружу стулья, как язык после бессонной ночи.

К.Лава шла, и в голове у неё шёл совершенно другой фильм — без кофеен и дворов:

«Вариант первый: Папа-Ратник скажет, что всё это „знак Вселенной“, и благословит. Вариант второй: скажет, что это кармическая ловушка, и пошлёт Джина куда подальше, а меня — в ретрит. Вариант третий: улыбнётся своей полу-просветлённой улыбкой и предложит „найти баланс“. Баланс — это, как правило, когда всем выгодно, кроме тебя».

Она проговаривала возможные реплики вслух, благо утренние улицы ещё не до конца проснулись и могли списать это на гарнитуру в ухе, которой у неё не было.

— Папа-Ратник, а если этот человек… — произнесла она в пустоту. — Если ему нужна не я, а просто чистая морда обложки?

Прохожий с пакетом посмотрел на неё и ускорил шаг. По выражению лица было видно, что он выбрал вариант «гарнитура».

Ещё квартал — и в голове появился Джин:

«Это не так сложно, как кажется, дорогая. Главное — не бояться больших цифр. Большие цифры боятся тебя».

Цифры её не боялись. Они сидели в блокноте и нагло ухмылялись: «Одиннадцать миллионов далласов, детка. Ты уверена, что твой потолок — не люстра в твоей съёмной комнате?»

Она остановилась у перехода, дождалась зелёного и, пока машины слушали свои сигналы, мысленно прикинула: одиннадцать миллионов при её доходе в 350… если складывать по гривасу, то к моменту, когда сумма соберётся, Крайняя страна уже успеет переименоваться раз пять и пережить два апокалипсиса.

Через час пешего диалога с собой она оказалась у «хрусталика» — дома Папа-Ратника. Серый панельный гигант выглядел как пенсионер, который когда‑то мечтал стать небоскрёбом, а в итоге стал девятиэтажкой с балконами в клеточку.

Подъезд, как обычно, встречал запахами: кошки, благовония и чья‑то с вчерашнего вечера надежда на новую жизнь. Лавке у входа недоставало только таблички: «Здесь сидят ваши прошлые решения и ждут, пока вы вернётесь».

К.Лава поднялась по ступенькам, на ходу повторяя последние вопросы:

«Спросить прямо: кто этот человек? Спросить мягко: что он от меня хочет? Спросить жёстко: где граница между „инвестор“ и „обналичка с мантрами“?»

У двери Папа-Ратника её встретили уже знакомые белые тапочки размером «все ваши проблемы — не больше сорокового». Она вздохнула, ещё раз мысленно пробежала чек‑лист:

— Не продаваться. Не играть в дурака. Слушать между строк. Не вестись на «ты избранная». Помнить, что Луна дома, и ей пофиг на все ваши инвестфонды.

Она нажала на звонок.

Дверь распахнулась почти сразу, как будто Папа-Ратник стоял там, считывая её мысли сквозь глазок.

— О, моя световая! — протянул он, как будто они уже продолжали вчерашний разговор. — Ну что, готова встретиться со своими возможностями?

«Или с проблемами», — добавила она про себя, но вслух сказала:

— Готова.

Потому что в Крайней стране «готова» означало не то, что ты всё продумала, а то, что у тебя больше нет другого выхода.

— Тогда приветствую тебя! — Папа-Ратник распахнул дверь так, будто это портал на следующий уровень. — Ты как раз вовремя, я только закончил сеанс с клиенткой.

— Люблю, когда всё вовремя, — сказала К.Лава, стянув с плеч рюкзак. — Мне очень нужно поговорить с тобой об одной… очень важной для меня теме.

— Обязательно поговорим, — кивнул он. — Но сначала давай почистим тебя.

Он произнёс это без намёка, но так настоятельно, что спорить было бы всё равно что спорить с гравитацией. Да и сил возражать у К.Лавы не было: последние месяцы её и так не отпускало ощущение, что даже во сне она работает по ночной смене. Сон не отдыхал — он приносил кошмары: из прошлого, из потустороннего, из какого‑то мерзкого будущего, которое ещё не наступило, но уже успело себя плохо вести.

Она прошла в зал, где всегда стоял полумрак. Не мрачный — скорее выверенный, как освещение в музее, где экспонат — ты. Шторы прикрыты, лампа под абажуром, благовоние дымится в углу, создавая видимость тибетского филиала посреди потенциальной хрущёвки.

К.Лава легла на кушетку, привычно выстроенную посреди комнаты как взлётную полосу для душ. Закрыла глаза, развернула ладони вверх — жест сдачи в плен высшим силам и одновременно жест надежды, что они сегодня хотя бы будут на связи.

Папа-Ратник встал у изголовья, поднял ладони над её телом и начал свой фирменный дыхательный марш. Он набирал в лёгкие воздух так, будто собирался инфляцией решить все мировые кризисы, а затем, опуская руки, выдыхал, как будто вместе с воздухом отпускал вон весь этот ненужный человеческий хлам: страх, вину, вчерашние переписки.

Принцип чистки у него был прост и одновременно запредельно заморочен. Снаружи — всего лишь мужчина в тунике, который шепчет себе под нос и машет руками над женщиной, лежащей с закрытыми глазами. Внутри — целый синтез религий, сект, эзотерики и технического образования. Папа-Ратник произносил не молитву и не мантру, а что‑то среднее между служебной запиской во вселенскую техподдержку и древним заклинанием:

он благодарил всё, что только можно себе представить, обращался сразу ко всем, к кому человечество, когда‑либо умудрилось молиться, и просил за К.Лаву так, будто заполнял коллективную заявку на продление её лицензии на жизнь.

Эта просьба вмещала в себя все известные ему веры, учения и курсы личностного роста. Если, где‑то наверху действительно существовал общий чат богов, святых, вознесённых мастеров и корпоративных ангелов, то сейчас туда точно приходило уведомление:

«Просьба №42. Объект: К.Лава.

Страна: Крайняя.

Запрос: очистка, защита, допуск к следующему уровню игры. Срочно».

С каждым его выдохом тело становилось тяжелее, а голова — легче. Мысли, которые ещё час назад маршировали строем, теперь отступали, как плохо мотивированная армия. На какое‑то время К.Лава позволила себе роскошь — не думать ни о одиннадцати миллионах, ни о Джине, ни о «зонтике» для чьих‑то активов. Только дыхание, полумрак и тихий голос, который стягивал с неё липкие слои городской усталости, как старые обои.

Где‑то на краю сознания она ещё помнила, что пришла сюда за ответом. Но сначала — чистка. В Крайней стране, прежде чем задавать вопросы, нужно хотя бы попытаться перестать быть собственным шумом.

— Ну как ты? — полушёпотом спросил Папа-Ратник.

К.Лава ещё лежала на кушетке, полностью расслабленная, как будто её вытащили из центрифуги и аккуратно положили на облако. Выходить из этого состояния не хотелось категорически. Она чувствовала себя погружённой в какое‑то прозрачное желе спокойствия, где звуки глохнут, а мысли ходят босиком.

— Очень хорошо, — томно ответила она, не открывая глаз. — Если бы так можно было провести целый день, я бы даже не раздумывала ни минуты.

— Какие ощущения были? Видела, что‑нибудь? — Папа-Ратник спрашивал не из вежливости. Он знал её реакции: иногда во время чистки К.Лава начинала улыбаться во сне или тихо смеяться, словно ей снились смешные мемы из прошлых жизней.

— Лёгкость, — она наконец приоткрыла глаза. — Будто я перышко. Если сейчас подует ветер, есть ощущение, что меня минимум подхватит и унесёт. В этот раз ничего не видела — просто была расслаблена. Как будто кто‑то выключил внутренний телевизор.

Пока К.Лава медленно возвращалась в вертикальное состояние, Папа-Ратник ходил по комнате вокруг неё, как техник после запуска реактора. Тушил свечи, поправлял чётки, распахивал тяжёлые тёмные шторы. В окно сразу хлынул солнечный свет, полумрак растворился за секунду, и зал снова стал обычной комнатой, в которой почему‑то пахнет Индией и стрессом реального мира за окном.

— Рассказывай, с чем пожаловала? — он присел напротив, подперев подбородок ладонью. — Я так понимаю, у тебя что‑то очень важное происходит?

— Помнишь, я тебе давно рассказывала, что познакомилась с одним продюсером? — К.Лава села на край кушетки, поправила волосы, будто вместе с ними приводила в порядок мысли. — Я вчера с ним встречалась и показала ему презентацию моего проекта.

— Интересно, — Папа-Ратник чуть подался вперёд. — И, что он сказал?

— Вот как раз по этому поводу я и пришла посоветоваться, — она усмехнулась, но в усмешке было больше тревоги, чем юмора. — Ему всё очень понравилось. Сегодня я отправила ему на почту сценарий и остальные детали проекта. Но есть один нюанс. Сейчас он очень загружен другими проектами, и мы договорились, что будем работать вместе при условии, если я за две недели найду заинтересованного инвестора для пилотной версии.

— Инвестора, — задумчиво повторил Папа-Ратник. — То есть в этом проекте ты будешь не просто автором, но и чем‑то вроде продюсера?

— Почти, но не совсем, — К.Лава вздохнула. — Ты же сам знаешь, у меня нет такого опыта. И связей таких нет. Я знаю, что ты общаешься с людьми из разных кругов, — она посмотрела на него испытующе. — Может, у тебя есть кто‑то из сферы кинопроизводства? Или, скажем так, из тех, кто может позволить себе вложиться в что‑то большее, чем ещё одну квартиру для сдачи.

Она старалась говорить спокойно, но каждое слово звучало как попытка не выдать главное: ей страшно. Страшно, что сейчас Папа-Ратник скажет: «Нет таких людей», и тогда её две недели превратятся в обратный отсчёт до очередного провала. Или, что ещё хуже, он скажет: «Такие люди есть» — и включит её в игру, правила которой она пока даже не видит.

— Фантастика какая‑то, — Папа-Ратник поднял брови. — Как раз вчера был на встрече с мастерами, и там присутствовала одна девушка. По‑моему, она говорила, что сейчас работает с компанией, которая снимает у нас сериал. Дай минуту, я позвоню, уточню, можно ли взять её контакты, чтобы ты с ней встретилась и обсудила свой вопрос.

Он уже доставал телефон, выходя в коридор. Дверь мягко закрылась, оставив К.Лаву наедине с её новорожденной надеждой.

Она сидела на краю кушетки и не верила, что всё это происходит именно сейчас.

Вчера — Джин, продюсер из города Ангелов, которому понравился её проект и который готов работать с ней, если она найдёт инвестора. Сегодня — Папа-Ратник, который, как по заказу вселенной, внезапно вспоминает о девушке из реального кинопроизводства. Слишком красивое совпадение даже для Крайней страны, где совпадения были основной валютой.

Душу К.Лавы переполняло что‑то очень похожее на детскую радость. Ту самую, которая бывает лет в пять, когда ты видишь, как родители в предновогодней суете носятся по дому, прячут пакеты, шепчутся в коридоре, а ты делаешь вид, что ничего не замечаешь, хотя каждая клетка тела уже живёт в моменте, когда пробьёт двенадцать, все начнут обниматься и вытаскивать из‑под углов подарки. Примерно так сейчас чувствовала себя К.Лава: будто мир наконец-то решил сыграть за неё, а не против.

Не прошло и минуты, как Папа-Ратник вернулся в комнату, что‑то быстро клацая по экрану телефона.

— Всё, лови, — он поднял взгляд. — Я отправил тебе её контакт. Зовут Анфиса. Она ждёт твоего звонка и, как сказала, сейчас не занята. В принципе, может встретиться с тобой уже сегодня.

Телефон в руке К.Лавы коротко вибрировал, подтверждая: чудо не только случилось, но и пришло в мессенджер с аватаркой.

Внутри у неё на секунду всё перевернулось: вот она, та самая точка бифуркации, про которые любят говорить эзотерики и сценаристы. Один звонок — и либо всё это обернётся новой жизнью, либо очередной уроком о том, что в Кривых Зеркалах даже чудеса приходят с подвохом.

Г.Лава 3

VK

Неужели ожидания К.Лавы действительно начали сбываться? Для неё это было почти научной фантастикой. Обычно схема жизни выглядела так: она чего‑то очень хочет, готовится, ждёт, раскручивает внутри кульминацию — и в момент «Х» реальность разворачивается к ней спиной и уходит курить. Вместо салюта — тухлая хлопушка, вместо прорыва — очередное «ну, в следующий раз».

А сейчас всё было как‑то по‑другому, даже подозрительно по‑другому. Было ощущение, что та самая чёрная полоса, начавшаяся примерно в день её рождения и тянувшаяся через все школьные, институтские и постапокалиптические годы, наконец‑то доковыляла до конца. И вот она уже почти одной ногой на белой — осторожно нащупывает носком, не растворится ли эта полоса, как фейковый принт на ковре в икеевской шоуруме.

К.Лава сразу открыла мессенджер, нашла контакт, который ей прислал Папа-Ратник, и нажала «Позвонить». Гудки были короткими, как вдох перед прыжком.

На том конце линии ответили почти сразу. Голос оказался спокойным и деловым, без той усталой высокомерности, которой обычно разговаривают люди «из индустрии».

— Да, здравствуйте, это Анфиса, — сказала молодая женщина. — Папа-Ратник уже предупредил, что вы свяжетесь.

К.Лава вкратце рассказала, кто она, какого плана проект у неё в руках, что у неё уже есть — сценарий, презентация, концепция — и чего не хватает, чтобы всё это перестало быть файлом в компьютере и стало хотя бы пилотной серией.

Анфиса слушала не перебивая, только иногда вставляла уточняющие вопросы. Не было ни показного восторга, ни скептического «ну‑ну, давайте ваш стартап». Скорее профессиональный интерес человека, который привык разбирать по косточкам чужие идеи и смотреть, какие из них ещё дышат.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Давайте так. Я сейчас как раз заканчиваю встречу в одном кафе в центре. Приезжайте, покажете материалы, поговорим спокойно. Адрес скину вам сообщением. Сможете быть минут через пятнадцать?

— Смогу, — почти не задумываясь, ответила К.Лава.

Сказала — и только потом сообразила, что до «центр‑центра» ей придётся добираться в режиме срочного квеста: часть пути бегом, часть — на остатках бюджета. Но отступать было поздно. В этот раз она решила: если белая полоса действительно существует, то до неё нужно хотя бы дойти своими ногами.

Бурлящая жизнь Кривых Зеркал в час пик на удивление поддалась К.Лаве. Метро, которое обычно превращалось в консервную банку с людьми, сегодня вело себя почти галантно: вагоны не были забиты до предела, двери не пытались откусить ей рюкзак. Она быстро доехала до центра и выскочила прямо в гущу событий.

Кафе она знала — то самое, где ещё вчера сидела с Джином. Ноги сами вывели её к знакомому фасаду минута в минуту. Когда К.Лава вошла внутрь, ей даже не пришлось набирать Анфису, чтобы понять, где та сидит.

За столиком у окна, спиной к залу, сидела девушка, которую невозможно было принять за случайную гостью. Высокая, очень красивая, с длинными прямыми светлыми волосами, в идеально выверенном городском образе «деловая, но не душная». На фоне остальных посетительниц она смотрелась примерно так же, как фирменный логотип на фоне стоковых картинок.

К.Лава мгновенно считала: перед ней не просто амбициозная натура, а человек, который чётко ориентируется в правилах игры. В этих джинсах и футболке она снова почувствовала себя героиней в рабочем черновике — но отступать было поздно.

Анфиса подняла глаза, улыбнулась — без сюсюканья, по‑деловому тепло.

— К.Лава? — уточнила она.

— Да, — кивнула К.Лава, протягивая руку. — Спасибо, что нашли время.

— Конечно, садитесь. Давайте смотреть, что у вас.

Презентацию Анфиса пролистывала быстро, но не машинально. Останавливалась на ключевых слайдах, задавала короткие, точные вопросы. Вещи, которые К.Лаве при предыдущих встречах приходилось объяснять по три раза, она тут озвучивала сама:

— Здесь — потенциал франшизы… это можно развернуть в сериалы и шоу… вот тут очевидная точка входа для международных партнёров…

К.Лаве оставалось только кивать и удивляться, как легко кто‑то другой читает то, что она столько времени пыталась донести до мира.

— Хороший проект, — наконец сказала Анфиса, закрывая папку. Сказала не с восторгом подружки, а как человек, который привык выдавать приговоры бюджетам. — Я знаю, кому его можно предложить. У меня как раз после тебя встреча с этим человеком.

— Ты шутишь? — К.Лава на секунду потеряла опору. В её реальности такие фразы обычно сопровождались смайликом и «ну это если звёзды сойдутся».

— Нет, я вполне серьёзно, — спокойно ответила Анфиса. — Ты ещё располагаешь временем? Думаю, тебе стоит остаться. Сразу обсудим все возможности. Не вижу смысла что‑то откладывать и переносить. Тем более Папа-Ратник мне чётко обозначил твой дедлайн.

— Да, я только за, — сказала К.Лава.

Где‑то на уровне солнечного сплетения что‑то тихо взорвалось фейерверком. Она вдруг поняла: вот он, тот случай, когда Вселенная не просто подмигивает, а практически машет флагом «ну давай уже, иди».

Дальше всё происходило как в кино.

В кафе вошёл мужчина средних лет: небольшой рост, округлый живот, блестящая лысина, которая честно отражала свет, не претендуя на романтику. Такой типаж обычно играет в сериалах бухгалтера, но в Кривых Зеркалах именно такие люди часто решали, каким будет следующий хит. Это был один из учредителей продакшн‑компании, базирующейся в городе. Его команда в основном работала с кинокомпаниями соседней страны Ра — странно, учитывая, что политические отношения между странами напоминали затяжной семейный скандал. Но бизнес в Крайней стране давно жил по своим, вне государственным законам.

К.Лава поймала себя на мысли: она что, угодила в сказку? Такого просто не могло быть, чтобы за столь короткий промежуток времени всё складывалось настолько гладко. Продюсеру понравилось. Потенциальному инвестору — тоже. Анфиса видит перспективу. Все кивают, все «за», проект летит вверх как шарик с гелием.

Такое она раньше видела только в фильмах, где главная героиня за одну серию успевает и карьеру построить, и любовь найти, и карму почистить. Но сейчас всё это происходило здесь и сейчас, в реальном кафе с липкими столами и слегка подгоревшим запахом кофе.

Тупить было нельзя. Никаких «я подумаю». Важно было включить полный напор и схватить свою птицу счастья — пусть даже сама формулировка всегда вызывала у К.Лавы истерический смех.

Каждый раз, когда она слышала про «птицу счастья», воображение подсовывало один и тот же гэг: ранним утром на главной площади Кривых Зеркал собираются все, кто верит в «судьбоносный шанс», и носятся по кругу за ярко‑синими курами. Не орлы, не фениксы, не какие‑то мифические жар‑птицы, а самые обычные куры, просто выкрашенные в ядовито‑голубой. Почему куры? Да потому что истории успеха в Крайней стране рассказывали и продавали так легко, что никакого величия за ними уже не чувствовалось. Слишком часто под видом редкой птицы выдавали банальную домашнюю птицу, чуть припудренную и пересказанную.

И всё же, как бы цинично она к этому ни относилась, свою удачу надо было хватать за хвост — независимо от того, кем она окажется: курицей, павлином или вообще какой‑нибудь диковинной перелётной тварью. Главное — схватить так крепко, чтобы, если вдруг птице вздумается рвануть в небо, у неё не осталось другого выхода, кроме как лететь вместе с тобой.

Это тот факт, который рано или поздно выясняет каждый, кто всерьёз идёт к своей цели. Никого не надо гладить против перьев, никому не надо кланяться до земли. Просто, когда момент приходит, хватать нужно мёртвой хваткой.

Г.Лава 4

Лестница судьбы

Вечер был почти чёрным, только фонари плясали лимонными пятнами на мокром асфальте. К.Лава стояла под вывеской, будто маяк для возможности, и листала в голове слайды как карточки: первая — проблема, вторая — решение, третья — цифры, четвёртая — почему мир должен полюбить этот проект. Джин опаздывал. Тридцать минут — как целая жизнь в её нервной шкале.

Она посмотрела на часы. Тридцать одна. Тридцать две. В кармане телефон гудел, пустые письма Джина оставались без ответа, её почта — сплошные «прочитано». Сердце калечило ожидание не меньше, чем отказ.

Он появился, как будто выходил не из машины, а из другого фильма: расправленный пиджак, лёгкая небритость, улыбка, от которой почти всегда пахло чем‑то выгодным.

— Джин, — сказала она резко, как приём входного удара. — Ты собираешься объяснить, почему опоздал на тридцать минут?

Он остановился на шаг, как актёр, который никогда не торопит аплодисменты.

— Ты опоздала со страхом, К.Лавочка. Реальность вышла покурить и сейчас выбирает, чьи мечты сегодня сгорят. Если что, я здесь, чтобы этот процесс монетизировать, — ответил он легко. — Не только у тебя есть проекты, дорогая.

— Понимаю, — кивнула она холодно. — Но у нас тут не «дорогая», у нас — дедлайн. В этом офисе, куда мы идём, за опоздания платят не улыбками.

Он улыбнулся шире — улыбка, которой грешили все, чьи подписи стояли на договорах.

— Моя подпись — хорошая страховка, — произнёс он, будто читая трофейную фразу из каталога. — Но, если хочешь драму — давай устроим. Только помни: драму любят, деньги — нет.

Она посмотрела на него так, словно оценила цену этой улыбки — и решила её принять. Потому что сейчас важнее было другое: дверь на второй этаж и двадцать пар взглядов за столом. Опоздания можно простить, если за ними идёт гарантия. Если нет — проще бы было уйти и перевернуть все страницы в блокноте заново.

— Тогда идём, — сказала она. — И помни: сегодня твоё имя здесь не главное. Главное — проект. Если ты готов подписываться — подписывай. Если нет — давай решим это здесь.

Он кивнул, серьёзный на секунду. И вместе они шагнули в подъезд, где лестница вела вверх к месту, где решаются судьбы.

— Не переживай, — Джин махнул рукой так, будто отмахивался от мелких неприятностей. — Моё имя всё компенсирует. Как только они поймут, кто перед ними, всё решится само собой. Поверь мне, дорогая.