Золото Скифов. Кровь Крыма

На дороге, поднимая клубы серой пыли, показалась повозка. Лошадь шла тяжело, понурив голову. На козлах сидела знакомая широкая фигура.

— Федор, — выдохнула она, и сердце сжалось.

Он был один.

Анастасия распахнула ворота сама, не дожидаясь работника. Телега вкатилась во двор. Федор натянул вожжи, и лошадь с шумным выдохом остановилась.

Он спрыгнул на землю — грузный, пропахший дорогой и потом. Его лицо было чернее тучи. Он не улыбнулся, увидев хозяйку, лишь стянул шапку и низко поклонился.

— Здравия желаю, Настасья Николаевна.

— Где он? — спросила она тихо. В её голосе не было истерики, только напряжение натянутой струны. — Почему ты один?

Федор подошел ближе, отвязывая от седла сумину с припасами. Он старался не смотреть ей в глаза.

— Князь в Херсоне, матушка. Дела государственные. Потемкин спуску не дает, верфи горят, сроки жмут... Приказал мне проведать вас.

Анастасия шагнула к нему и мягко, но настойчиво коснулась его рукава. Ткань была горячей и пыльной.

— Не лги мне, Федор, — сказала она. В её тоне прозвучала та самая властность, которую она прятала годами, но сейчас, в минуту тревоги, она прорвалась наружу. — Я знаю, как ты дышишь, когда все хорошо. И я вижу твое лицо. Ты привез не просто привет. Ты привез беду.

Федор замер. Он поднял на неё взгляд — взгляд верного пса, который хочет защитить, но не знает, как укусить невидимого врага.

— Беды пока нет, Настасья Николаевна. Но воздух в Херсоне... душный. Человек там появился. Из Петербурга. Ходит, нюхает, про вдову расспрашивает.

Анастасия побледнела под загаром. Её пальцы сжали рукав Федора сильнее.

— Кто?

— Не знаю. Но Алексей Петрович велел быть настороже. Сказал: «Береги их, Федя. Глаз не спускай». Потому я и здесь. Не за мукой приехал, а...

— Охранять, — закончила она за него.

Анастасия отпустила его руку и отвернулась к дому. Её взгляд скользнул по крепким стенам, по маленькому садику с мальвами, который она вырастила на этой сухой земле. Все это — этот хрупкий мир, который они строили по кирпичику — зашаталось от одного слова «Петербург».

— Он не приедет? — спросила она, глядя в пустоту.

— Не сейчас. Если за ним следят, он не может привести хвост сюда. Он отводит беду на себя, Настасья Николаевна. Как всегда.

В этот момент ворота снова скрипнули, но уже от ветра. Со стороны плавней во двор вошли двое.

Впереди шла Лейла. Её походка была хищной и легкой, мокрая рубаха липла к телу, подчеркивая мышцы. За ней, стараясь копировать её бесшумный шаг, семенил Петр. Его светлая головка казалась одуванчиком рядом с черной гривой черкешенки.

Анастасия увидела их, и её лицо изменилось. Тревога ушла вглубь, спряталась за маской материнского тепла.

— Петруша! — окликнула она, раскрывая объятия. В этом жесте было столько нежности, столько исконно русской, жертвенной любви, что Федор отвел глаза — ему стало больно смотреть на эту хрупкую женщину, над которой занесен топор палача.

Петр, забыв про суровые уроки Лейлы, бросился к матери.

— Мама! Мы видели цаплю! И Лейла учила меня...

Он осекся, поймав строгий взгляд черкешенки.

— ...смотреть, — закончил он.

Анастасия прижала сына к себе, зарываясь лицом в его пахнущие рекой волосы. Поверх его головы она встретилась взглядом с Лейлой. Черкешенка стояла неподвижно, рука привычно лежала на поясе. В её темных глазах Анастасия прочитала тот же вопрос, что мучил и её: «Началось?»

Анастасия едва заметно кивнула. Лейла сузила глаза и перевела взгляд на Федора, оценивая его мрачность. Без слов, на уровне женской интуиции и звериного чутья, эти две совершенно разные женщины — мягкая, как хлеб, княжна и острая, как сталь, горнячка — поняли друг друга.

Кольцо сжималось.

— Федор, распрягай, — голос Анастасии снова стал спокойным и ровным. — Ты устал с дороги. Я велю накрыть на стол. Мы дома. И пока мы здесь — это наша крепость.

Она взяла Петра за руку и повела его в дом, словно пытаясь закрыть его своим телом от невидимого взгляда из Петербурга.

* * *

В горнице пахло чабрецом и теплым воском. Единственная сальная свеча догорала в плошке, отбрасывая на бревенчатые стены дрожащие тени. За окном, в густой южной тьме, неустанно стрекотали цикады, напоминая о том, что за тонкими стенами дома лежит бескрайняя, чужая степь.

Анастасия сидела на краю кровати, гладя сына по голове. Петр ворочался, во сне его лицо хмурилось — даже ночью он продолжал вести свои маленькие невидимые битвы.

— Bıçak... (Нож...) — пробормотал он, сжимая кулачок.

Анастасия осторожно разжала его пальцы. Маленькая, теплая ладошка. В ней не должно быть ножа. В ней должно быть перо, или книга, или хотя бы игрушечный солдатик. Но Лейла учила его другому. И Анастасия знала, что Лейла права, но от этого знания сердце сжималось еще больнее.

— Спи, мой родной, — прошептала она, наклоняясь к самому его уху. — Спи, князь.

Она начала напевать. Не те гортанные, резкие мотивы, которые пела ему днем черкешенка, а старую, тягучую мелодию, которую сама слышала в далеком детстве, в поместье под Москвой, когда еще была жива мама.

— Котя, котенька-коток, Котя — серенький лобок... Приди, котя, ночевать, Приди Петеньку качать...

Голос её был тихим, с легкой хрипотцой. В этой песне был запах морозного снега, которого Петр никогда по-настоящему не видел, запах накрахмаленных простыней и спокойствия. Того мира, который сгорел.

Петр вздохнул глубоко, по-детски, и затих. Его дыхание выровнялось.

Анастасия посидела так еще минуту, впитывая тепло сына, словно запасая его впрок. Затем она медленно встала, стараясь не скрипнуть половицей, и подошла к окну.

Ставни были открыты. Луна заливала двор мертвенно-бледным светом. Там, у амбара, темнел силуэт Федора — он не спал, сидя на крыльце с заряженным мушкетом.

«Нас сторожат, как преступников. Или как драгоценность, которую боятся потерять», — подумала она.

Анастасия поднесла руку к лицу, рассматривая её в лунном свете. Кожа огрубела. На большом пальце — мозоль от рукояти плети. На запястье — тонкий шрам от осоки. Это были руки крестьянки Алевтины. Руки, которые умели доить козу, белить стены и заряжать пистолет.

Она распустила ворот платья, чувствуя, как ночная духота липнет к коже. Ей было двадцать четыре. Тело её налилось силой, стало упругим и жадным до жизни, но эта жизнь проходила мимо.

Она вспомнила Алексея.

Не того блестящего офицера в маске, которого полюбила в Петербурге. А того, каким он приезжал сюда — пыльного, уставшего, пахнущего порохом и дешевым табаком. Их встречи были редкими и короткими, как вспышки молнии. В них было мало слов, но много отчаяния. Он брал её не как муж, а как путник, добравшийся до оазиса, пил её жадно, до дна, пытаясь смыть с себя грязь политики и кровь казней.

В эти моменты она чувствовала себя живой. Но потом он уезжал. И она оставалась одна в этой душной комнате.

«Кто я теперь?» — спросила она у своего отражения в темном стекле.

Анастасия Ржевская умерла в 1774 году. Сгорела в пламени пожара. Алевтина — вдова, экономка, тень. Никто. У нее нет права носить фамилию человека, которого она любит. Нет права выйти с ним под руку в свет. Нет права даже умереть под своим именем.

— Золотая клетка в Диком поле, — прошептала она, касаясь пальцами губ, которые помнили поцелуи Алексея. — Ты построил мне дворец из камыша, Алеша. Но стены в нем прозрачные.

Внизу, во дворе, Федор пошевелился, перехватывая ружье. Где-то в степи завыл шакал — плачущий, тоскливый звук.

Анастасия знала: Федор привез не просто плохие новости. Он привез запах конца. Их хрупкое равновесие, купленное ценой стольких жертв, рушилось.

Она отошла от окна и посмотрела на пустую половину широкой кровати. Подушка рядом была холодной. Она легла, свернувшись калачиком, как когда-то в каменном мешке Ивановского монастыря. Но теперь холод шел не от стен. Он шел изнутри.

Она закрыла глаза и представила, что рука, лежащая на её талии — это рука Алексея, а не ее собственная.

— Возвращайся, — прошептала она в подушку. — Возвращайся, пока я еще помню, кто я такая.

Свеча мигнула и погасла, оставив ее наедине с темнотой ночи.

ГЛАВА 3. ЛЕЙЛА — ШЕСТЬ ЛЕТ БЕЗМОЛВИЯ

Сон всегда начинался одинаково. С запаха.

Тяжелого, душного аромата сандала, розового масла и запекшейся крови. Это был запах ее шатра под Кючук-Кайнарджи. Июнь 1774 года.

Во сне Лейла снова была там. Ей двадцать. На ней прозрачные шальвары и жилет, расшитый золотом, который скорее подчеркивает наготу, чем скрывает её. Она лежит на богатых коврах, наклонив голову, ожидая гяура, которого должна соблазнить и выведать тайны русских.

Полог шатра откидывается. Входит он.

Алексей. Тогда он был другим. Моложе, злее, с повязкой на раненом плече, пропитанной сукровицей. От него пахло порохом и конским потом — запахом войны, который всегда возбуждал женщин Востока, знающих, что сила — это единственная валюта.

Лейла поднимает глаза. Она готова. Она знает свое ремесло: как изогнуться, как посмотреть, как пообещать рай одним движением ресниц. Она видит, как его взгляд скользит по ней. Она видит мужской голод — тот самый, вечный, темный. Она ведет его на ложе, ведет ладонями по его груди, по мокрой от пота рубашке. Её руки обвивают его шею. Алексей подается вперед. Его рука скользит по её спине, сжимает тонкую талию.

Но потом происходит то, что снится ей уже две тысячи ночей.

Он выдергивает ятаган из ножен. Звук стали, трущейся о кожу ножен, звучит резко и страшно. Алексей прижимает плоскость холодного клинка к её обнаженной шее, прямо под подбородком. Но он не убивает ее. Он предлагает ей свободу. Говорит ей: «…Я вывезу тебя. В Россию. Дам вольную. Дам золото. Ты будешь жить, Лейла. Будешь сама выбирать мужчин, а не раздвигать ноги по приказу. Выбирай сейчас. Смерть в грязи завтра утром — или жизнь?». И она соглашается. Она отдает ему тайны, которые помогут раздавить турок.

Сцена меняется… они в его шатре, предварительные условия мира подписаны, она с ним вдвоем. Но он не делает шаг вперед. Он не срывает с нее шелк.

— Оденься, — его голос во сне звучит как гром. — Ты свободна.

В этом сне она, как и тогда, не верит. Она подходит к нему, встает на колени, обнимает его ноги, покрытые пылью. Она предлагает ему свое тело как печать их сделки. Она хочет, чтобы он взял плату. Потому что, если он не возьмет её тело, он заберет её душу.

Но он поднимает её с колен. Его руки горячие и жесткие. Он смотрит ей в глаза, и в этом взгляде нет похоти хозяина. Есть боль человека, который сам потерял всё.

— Я не покупаю людей, Лейла. И не беру силой тех, кто не может отказать.

Сон меняется. Шатер растворяется в дыму.

Теперь она видит другое. Тесную кибитку беглецов. Осень. Дождь барабанит по крыше старой избы в ските. Анастасия мечется в горячке, а на руках у Лейлы лежит маленький, синий комочек. Петр. Он родился раньше срока, слишком слабым, чтобы кричать. Он не дышит. Алексей стоит рядом, белый как мел, сжимая кулаки так, что белеют костяшки. Он смотрит на умирающего сына и на обессилевшую жену.

В этот миг Лейла чувствует свою власть. Не женскую, а ведьминскую. Она достает из волос длинную, тонкую стальную иглу.

— Hayat... (Жизнь...) — шепчет она.

Во сне игла кажется огромной. Она втыкает её в точку под носом младенца — резко, точно, туда, где соединяются меридианы жизни и смерти. Точка жэнь-чжун.

Секунда тишины, которая длится вечность. А потом — тихий, жалобный всхлип, перерастающий в крик. Ребенок дышит.

...Лейла проснулась от того, что ей не хватало воздуха.

Она резко села на узкой лежанке. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Темнота хутора была вязкой и тихой, но её тело горело. Кожа была влажной от пота, соски затвердели, а внизу живота тянуло сладкой, ноющей болью.

Её рука привычно метнулась к груди. Там, в маленьком кожаном мешочке, висевшем на шнурке, она нащупала твердый металл. Та самая игла.

Лейла сжала её через кожу. Боль от острого кончика немного отрезвила её.

— Ahmak... (Дура...), — прошептала она в темноту.

Шесть лет. Шесть лет она живет рядом с ним. Она нянчит его сына, которого вытащила с того света. Она охраняет его женщину, которая владеет его сердцем, но не его страстью. Анастасия — это икона. Светлая, чистая, жена. А Лейла — это тень.

Но тени становятся длиннее, когда солнце клонится к закату.

Она откинулась на подушку, слушая дыхание спящего дома. За стеной, в большой комнате, спала Анастасия. Одна. Лейла знала это чувство пустоты в постели. Но у Анастасии была надежда на возвращение мужа. У Лейлы была только эта игла и память о том, как Алексей смотрел на неё тогда, в шатре.

Она знала: он хотел её. Она чувствовала это звериным чутьем все эти годы. Каждый раз, когда он случайно касался её руки, передавая поводья. Каждый раз, когда их взгляды встречались над головой Петра. Он сдерживал себя из чести, из верности этой бледной дворянке.

— Ты — сталь, Алексей, — прошептала черкешенка, закрывая глаза и представляя его лицо. — Но даже сталь плавится, если огонь слишком горяч.

Лейла улыбнулась в темноте. Улыбкой, в которой было мало святости, но много любви — той, что готова и убить, и умереть.

Она достала иглу из мешочка и уколола палец. Капля крови выступила в темноте, черная, как её грех.

— Я спасла твою кровь, Эфенди, — прошептала она. — Теперь ты должен мне мою.

* * *

Лейла вышла во двор, когда солнце только коснулось верхушек ковыля, окрасив степь в цвет сырого мяса.

Утро для нее начиналось не с молитвы, а с холодной воды. Она подошла к деревянной лохани и плеснула освежающую влагу себе в лицо. Вода обожгла кожу, смывая остатки душного, порочного сна, но не смывая тоски.

Она вытерлась грубым полотном, чувствуя, как кровь начинает быстрее бежать по жилам. Жизнь на хуторе, полная тяжелого труда, не испортила её фигуру, а лишь сделала её плотной и литой. Под льняной рубахой перекатывались мышцы, готовые к прыжку. Она знала, что красива. Но здесь, в глуши, её красоту видели только лошади да слепые иконы в красном углу.

Лейла вернулась в летнюю кухню — пристройку, где пахло сушеным шалфеем, зверобоем и горькой полынью. Это было её царство. Алексей привозил ей из города не шелка, а ступки, реторты и книги по медицине. Он знал: то, что не лечит слово Божье, лечат знания и степные травы.

Она бросила в ступку щепоть сушеной родиолы и пару зерна лимонника. Пестик глухо ударил о дно: тук-тук-тук. Ритм жизни, который она поддерживала в этом доме.

Дверь скрипнула. На пороге появилась Анастасия.

Лейла подняла глаза и на мгновение замерла. Княжна — нет, теперь вдова Алевтина — куталась в шаль, хотя утро уже обещало быть жарким. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени цвета старой сирени. Она казалась почти прозрачной на фоне закопченных стен кухни.

— Ты рано встала, Лейла, — голос Анастасии был тихим, словно надтреснутым.

— Травы любят росу, ханум, — отозвалась черкешенка, не прерывая работы. — А мысли любят тишину.

Анастасия прошла к лавке и села, тяжело опершись на стол. Её тонкие пальцы нервно теребили бахрому шали. Лейла видела эти руки: они огрубели от работы, но в жестах осталась та врожденная, неистребимая грация, которую не выжечь никаким солнцем.

— Федор не спит, — сказала Анастасия, глядя в окно, где виднелась фигура слуги у ворот. — Он всю ночь просидел с ружьем. Скажи мне правду, Лейла. Ты ведь чувствуешь то же, что и я? Воздух стал... тяжелым.

Лейла отложила пестик. Она налила кипятка в чашку с травами, наблюдая, как вода окрашивается в золотистый цвет.

— Страх — плохой советчик, — ответила она, ставя чашку перед Анастасией. — Выпей. Это даст силы сердцу.

Анастасия обхватила чашку ладонями, грея пальцы.

— Силы... — горько усмехнулась она. — У меня их нет, Лейла. Я смотрю на тебя и завидую. Ты как дикая ива: гнешься на ветру, но не ломаешься. А я... я чувствую себя фарфоровой чашкой, которую склеили, но забыли поставить в шкаф. Я боюсь каждого скрипа ворот. Боюсь, что однажды придет не Алексей, а конвой.

Лейла смотрела на неё сверху вниз. В её груди смешались жалость и странная, темная гордость. Да, эта русская женщина владела сердцем Алексея. Она была его душой, его совестью, его светом. Но свет был слабым. Он дрожал на ветру. А Лейла была маслом, которое не давало этому огню погаснуть. Или водой, которая могла его залить.

— Ты мать его сына, — жестко сказала Лейла. — Это твоя сила. Волчица дерется страшнее, когда защищает логово, чем когда защищает себя.

— Я не волчица, Лейла, — Анастасия подняла на неё свои огромные серые глаза, полные слез. — Я просто женщина, которая хочет перестать лгать. Я устала быть мертвой для мира.

Лейла обошла стол и положила тяжелую руку на хрупкое плечо Анастасии. Это был жест не служанки, а старшей сестры — или воина, утешающего раненого.

— Пока мы живы — мы не мертвы. Пей отвар. Петру нужна мать, которая стоит на ногах, а не лежит в лихорадке.

Анастасия послушно сделала глоток. Лейла видела шрам на её шее, скрытый воротником. Метка смерти. И метка любви Алексея.

«Он любит твою слабость, — подумала Лейла, чувствуя укол ревности, острый, как игла у нее на груди. — Он любит то, что должен тебя спасать. А меня спасать не надо. Я сама кого хочешь спасу. И, может быть, именно поэтому я никогда не буду на твоем месте».

— Федор сказал, что в Херсоне за Алексеем следят, — вдруг прошептала Анастасия.

Лейла сжала пальцы на её плече чуть сильнее.

— Пусть следят. Лиса тоже следит за барсом, но барс от этого не перестает быть хищником. Алексей справится. А мы будем ждать. И точить ножи.

Она отошла к печи, скрывая лицо. Ей нужно было заняться делом. Иначе желание закричать от собственного бессилия и скрытой страсти разорвало бы её горло.

Анастасия допивала горький отвар, не зная, что в нескольких шагах от неё стоит женщина, готовая умереть за её мужа, но мечтающая хотя бы раз занять её место в его постели.

ГЛАВА 4. ВИЗИТ ИНКВИЗИТОРА

Июньский полдень давил на степь тяжелой, душной плитой. Воздух дрожал над дорогой, искажая горизонт, словно мир плавился в тигле невидимого кузнеца. Цикады не трещали, а визжали, сходя с ума от зноя. Даже ветер, обычно приносивший облегчение с реки, сегодня был горячим и сухим, набивая рот пылью.

Федор сидел в тени надвратной башни, которую Алексей велел построить под видом голубятни. С этой вышки степь просматривалась на три версты. Федор щурился, глядя на дорогу, ведущую от бахмутского тракта. В его руках был кусок промасленной ветоши и разобранный замок кремневого пистолета.

Он любил оружие. Оно было честным. Если ты за ним ухаживаешь — оно не подведет. С людьми было сложнее.

На дороге показалось облачко пыли. Слишком маленькое для татарского отряда, слишком быстрое для чумацкого обоза.

Федор отложил ветошь и подался вперед. Пыль приближалась, и вскоре из марева вынырнула легкая рессорная бричка, запряженная парой крепких гнедых. Такие экипажи в этих краях были редкостью — местные помещики предпочитали тяжелые колымаги, способные пережить бездорожье, а казаки и вовсе не признавали колес, если под ними не было седла.

Бричка шла ходко, уверенно, словно кучер точно знал, куда править.

Федор нахмурился. Он увидел седока — фигуру в темном, наглухо застегнутом сюртуке и треуголке, надвинутой на лоб. Человек сидел прямо, не откидываясь на спинку, несмотря на тряску.

В памяти Федора всплыл разговор на верфях Херсона. «Сапоги тонкой кожи, петербургские...»

— Нашел-таки, ирод, — прохрипел Федор.

Он быстро собрал пистолет — пальцы работали сами, вслепую, вставляя пружину и затягивая винт. Щелкнул курок. Порох на полке был сухим. Федор сунул оружие за пояс, под широкую рубаху, и проверил, легко ли выходит нож из голенища.

Это был не разбойник. Разбойника Федор уложил бы прямо отсюда, с вышки, из длинноствольного карабина. Но этот человек был страшнее. Он вез с собой не кистень, а закон. А против закона пуля — плохой аргумент, если хочешь, чтобы хозяева остались живы.

Федор спустился во двор. Лейла развешивала белье на веревках, натянутых между яблонями. Увидев лицо Федора, она замерла с мокрой рубашкой в руках.

— Уведи малого в дом, — бросил он ей на ходу, не повышая голоса. — И сама не высовывайся. Гости.

Лейла не стала задавать вопросов. Она мгновенно выронила белье в корзину и свистнула — тихо, по-птичьи. Петр, возившийся с деревянной саблей у крыльца, поднял голову. Лейла сделала знак рукой, и они оба исчезли в дверях дома быстрее, чем тень от облака.

Федор подошел к воротам. Он отпер тяжелый засов, но створки распахивать не стал. Он встал в калитке, перекрывая проход своим мощным телом.

Бричка остановилась в десяти шагах. Пыль медленно оседала на темное сукно сюртука приезжего.

Человек сошел на землю. Он был молод, поджар и неприятно опрятен для человека, проехавшего двадцать верст по степи. Его сапоги были покрыты слоем серой пыли, но пряжки блестели. Лицо было спокойным, с тонкими, интеллигентными чертами, но глаза... Глаза были цепкими и холодными, как у ящерицы, греющейся на камне.

Максим Глебов поправил манжеты и чуть улыбнулся. Улыбка не коснулась его глаз.

— Бог в помощь, добрый человек, — произнес он голосом, в котором слышалась столичная мягкость, но за которой лязгал металл. — Далеко ли до имения князя Вяземского? Боюсь, мой кучер сбился с пути.

Федор сплюнул под ноги, не сводя с него тяжелого взгляда.

— Тут все земли князя Вяземского, барин. Отсюда и до самого горизонта. А сам князь в Херсоне, государеву службу правит. Вам бы на тракт вернуться, здесь дороги нет. Тупик.

Глебов не двинулся с места. Он медленно снял перчатку и достал из кармана белый платок, промокнув сухой лоб.

— Тупик, говоришь? — переспросил он, и в его голосе прозвучало странное удовлетворение. — А мне сказали, здесь хутор «Отрада». И управляет им некая вдова... Алевтина, кажется? Мне бы воды испить, братец. И с хозяйкой перемолвиться. Дело у меня... казенное. По земельной части.

Федор почувствовал, как напряглись мышцы спины. Этот человек знал имя. Он не заблудился. Он пришел на запах.

— Воды дам, — глухо ответил Федор. — А хозяйка не принимает. Хворая она.

— Хворая? — Глебов сделал шаг вперед. Теперь они стояли почти вплотную. Федор чувствовал запах дорогой пудры и мятной воды, исходящий от гостя. — Это печально. Но я, видишь ли, лекарством раньше баловался. Может, помогу чем? От мигрени... или от памяти дурной?

Он смотрел на Федора снизу вверх, но в его позе не было страха. Только азарт игрока, который вскрыл карты противника.

За спиной Федора скрипнула дверь дома.

— Пропусти гостя, Федор, — раздался спокойный, властный голос.

Федор обернулся. На крыльце стояла Анастасия. Она была в простом темном платье, волосы убраны под вдовий чепец. Она держалась прямо, как струна.

Глебов снял треуголку и отвесил изящный поклон, но его взгляд мгновенно метнулся к её шее, скрытой высоким воротом.

— Благодарю вас, сударыня, — произнес он. — Максим Николаевич Глебов, титулярный советник. Ревизор.

Федор нехотя отступил в сторону, открывая проход. Волчица сама вышла к охотнику.

* * *

Глебов вошел во двор не как завоеватель, а как ценитель. Его цепкий, холодный взгляд скользил по выбеленным стенам мазанки, по идеально ровным грядкам огорода, по чисто выметенному току. Он искал не грязь, он искал порядок. Порядок — это примета ума, а ум здесь, в Диком Поле, был товаром редким.

— Очаровательно, — пробормотал он, снимая перчатку и похлопывая ею по ладони. — Истинно европейская аккуратность посреди азиатского хаоса. Не находите, сударыня?

Анастасия стояла на верхней ступени крыльца. Она чувствовала, как Федор за спиной гостя превратился в каменную глыбу, готовую обрушиться по первому знаку. Но знака давать было нельзя.