Диплом по приручению

Камилла Рэй

Диплом по приручению

Глава 1

— Зачем ты подкидываешь мне эти проблемы? — в голосе звучало холодное раздражение. — Ты прекрасно знаешь, я терпеть не могу помощников. Особенно помощниц.

Мой друг Евгений, преподающий в академии Октябрьска, вздохнул в трубку. Я же был ректором Академии уголовного права во Владиславске — местом строгим, почти аскетичным, где порядок и дисциплина ценились выше всего.

— Фил, пойми, — голос его был полон усталого отчаяния. — Она невероятно одарена. Пятый курс, лучшая в своём потоке. Но характер… невыносимый. Мне нужно, чтобы её кто-то приручил. Она из обычных, Фил, не из наших. Мы с ней справиться не можем. Пусть в твоей строгой академии хоть немного ума наберётся. Обломай ей хребет, пожалуйста. Грози, что не зачтёшь практику. Здесь у неё связи слишком сильные, через друзей, семью…

Я зажмурился, предчувствуя головную боль.

— Ладно, — процедил сквозь зубы. — Как скажешь. Когда она должна прибыть?

— Вообще-то… она уже должна была быть на месте.

Я перестал перебирать документы на столе. Странно. Затем вспомнил — с городского номера мне названивали несколько раз подряд. И вот снова звонок, на второй линии.

— Женя, отключаюсь, — бросил я. — Мне названивают с городского, похоже, из каких-то служб.

— Хорошо. Удачи. И держи в курсе, как будет вести себя наша дикарка.

Не ответив, я переключил линию.

— Слушаю.

— Филипп Александрович, это дежурный отделения на Северной. Беспокоим, извините. Тут у нас… ваша помощница. По крайней мере, так представляется. Мы-то знаем, что помощников у вас нет, вы никогда не брали, но… решили уточнить на всякий случай.

Внутри всё похолодело. «Уже начала».

— Так она у меня действительно есть. Что она натворила?

— Вам лучше подъехать, дело… серьёзное.

— Буду через пол часа, — отрезал я, поднимаясь.

Чёрт меня дернул согласиться! Какая-то строптивая дура, доставшаяся по дружбе. Ладно, завалю её работой по уши. Запру в архивном подвале в центре города, пусть неделями роется в вековой пыли и манускриптах…

— Филипп… — томный, мёдом пропитанный голос разнёсся от двери.

Барбара. Застыла в проёме во всей своей… доступности. Наброшенное на голое тело пальто лишь подчеркивало то, что было под ним. Моя периодическая отдушина. Жаль, сейчас не время.

Я, не глядя на неё, направился к шкафу, достал своё серое пальто — стильное, безупречного кроя, находка из прошлой заграничной командировки.

—Ты зря потратила время, — сказал я, повязывая шарф. — Дела не ждут.

— Но, возможно, все же...? — Её руки с безупречным маникюром скользнули по моей спине сзади, обвили мою грудную клетку. — Мы так давно не оставались наедине…

Не добившись реакции, она отступила на шаг, и в голосе зазвучала обида.

— Что может быть важнее чем я?

— Моя новая помощница. Сидит в отделении на Северной. Еду разбираться.

— Помощница? — Барбара фыркнула. — Ты даже на своего секретаря рычишь! Откуда помощница?

— Из другого города. Одарённая. Екатерина Перевязцева.

Фамилия прозвучала как вызов. Барбара насупилась — она не жаловала чужих волчиц, особенно из других стай.

— Может, всё-таки… — Она присела передо мной на корточки, и в её улыбке было обещание, что я забуду обо всех проблемах, если только соглашусь на ее предложение.

Но странное, давящее предчувствие уже сжимало мне грудь. Я просто обошёл её, не удостоив объяснений. В воздухе висело что-то неосязаемое, но жутко знакомое. Зов. Не крик, а тихое, отчаянное биение чужого сердца, взывающее о помощи на уровне инстинкта.

И вышел из здания и направился к рядом припаркованной своей машине. Грудь давило, как перед грозой. Я дотронулся до солнечного сплетения. «Что со мной?» Это было сильнее, чем просто дурное предзнаменование.

Я глянул вверх, на низкое сентябрьское небо, затянутое свинцовыми тучами. Моросил холодный дождь, кружились первые жёлтые листья. Обычно я обожал эту пору. Сейчас же чувствовал лишь одно — острое, неотступное желание быть там, где она. Где бы она ни была.

Когда я переступил порог отделения, всё встало на свои места. И всё из-за запаха.

Смородина. Дикая, терпкая, и что-то невероятно свежее — как первый вздох после грозы. Аромат, который одновременно пьянил и бодрил, вливаясь в кровь адреналином. Мои зрачки расширились сами собой, сканируя полумрак коридора в поисках нее. Я учуял её.

Что я сказал дежурному? Ничего. Он бегло глянул на документы — чистая формальность. Камеры и так меня знали: Филипп Волков, ректор Академии, чей авторитет и связи давно стали притчей в в полицейских кругах Владиславска и не только. А теперь у меня появилась личная, живая головоломка. Где моя истинная?

Я уже забыл, что она у меня может быть. В 45 лет я думал об одном: остепениться, править своей академией и стаей. Вот только теперь эти планы канули в лету в тот миг, когда этот запах ударил мне в ноздри. От одного только аромата стало тесно в штанах. Интересно, она здесь работает? Или уже сидит в наручниках? Я прикрыл глаза, пытаясь подавить шальные, первобытные мысли.

— Филипп Александрович, пройдёмте. Ваша… скажем так, подопечная, вас ждёт, — голос дежурного выдернул меня из дремучих грёз.

— Что она натворила, раз вы её сюда привезли?

— Хм, она знатно оттаскала за волосы одну из крылатых. Дочку нашего местного бизнесмена, Вазинскую.

Ух ты. Вот это волчица мне досталась! Оттаскать за волосы ту крылатую дуру, которая под два метра ростом? Я Вазинскую знал. Она тоже ко мне клеилась. Не мой тип — я крылатых не жалую, да и смотреть ей в глаза, не поднимая головы, было утомительно. Сильная женщина.

Чем ближе мы подходили к двери в конце коридора, тем отчётливее был запах. Мой. Только мой. Не может быть…

Перед дверью меня слегка потряхивало. Со стороны это было не заметно, но я чувствовал дрожь в кончиках пальцев, натяжение в каждом мускуле.

— И почему она не в камере,а в технической кладовке?

— Филипп Александрович, если честно… не хотели вас подставлять. Мы её не зарегистрировали. Как бы… для вас.

Я кивнул, одобрительно хлопнув дежурного по плечу.

— Буду должен. Ну что, посмотрим на нашу дебоширку.

Перед тем как открыть дверь, я сглотнул. Святые волки. Там она. Неужели там моя истинная ?

Держи себя в руках. Не кидайся. Не набрасывайся. Нет.

Дверь открылась.

В центре захламлённой технической комнаты, на вращающемся кресле, сидела и покачивалась девушка. Лет 23. Рыженькая. Не просто рыжая, а огненная — медные, почти алые волосы, натуральные, я это чувствовал кожей. Синие, как осеннее небо, глаза, светлая кожа, вздёрнутый носик и пухлые, розовые губы, которые так и просились, чтобы их прикусили. Фигурка точёная, гибкая. Одежда — чёрная рубашка, клетчатая юбка, чёрные колготки, ботильоны на маленьком каблучке. Смотрела злобно, как загнанный, но не сломленный зверёк. И самое главное — её руки были заведены за спинку кресла и скованы наручниками.

Мысли накрыли волной. Взять за эти наручники. Пригнуть к столу. Задрать юбку. Разорвать эти колготки. Показать, кто здесь главный. Кто её истинный. Чёрная рубашка полетит в клочья. И метка… моя метка будет поставлена сразу. Я ещё не слышал её голоса, но уже знал, как он будет звучать в стонах.

Но тут до меня дошло кое-что ещё. Цвет волос.

— Вы не оставите нас… буквально на три минутки? — мой голос звучал хрипло от сдерживаемого возбуждения.

Дежурный лишь махнул головой и удалился. Я шагнул внутрь и закрыл дверь, щёлкнув замком.

Она почувствовала перемену. В воздухе запахло опасностью, силой, претензией. Но понять не могла почему.

Заговорила первой, пытаясь взять под контроль то, что контролю уже не подлежало:

— Я вас узнала.Вы Филипп Александрович. Я не виновата в той ситуации, я всё могу объяснить. Я, если честно, совсем не рвалась на эту практику, могла пройти её у себя дома.

— Значит, Екатерина Перевязцева? — произнёс я, делая ударение на фамилии. В голове уже складывалась картина. Я скрестил руки на груди, откинулся на дверь, занимая собой весь проход. Показывай, кто здесь главный.

Она вопросительно склонила голову. Ну и?

— У тебя другая фамилия, — медленно проговорил я, и ехидная улыбка тронула мои губы. — Ты забыла, с кем разговариваешь?

По её глазам, по мгновенному испугу, я понял — она осознала. Осознала всё. У неё очень большие проблемы. И у её отца — тоже. Того самого, что так тщательно скрывал свою связь с ней… и, видимо, её истинную природу.

Я видел, как эмоции сменялись на её лице: дерзость, расчёт, отчаяние. И, наконец…крепость пала.

Она опустила взгляд.

— Сколько стоит ваше молчание?— спросила она покорно, почти шёпотом.

— Я обеспечен. Деньги меня не интересуют…

— Я вас очень прошу…Никто не должен ничего узнать, — её голос стал ещё тише, дрогнул. — Пожалуйста.

В этот момент у меня странно кольнуло сердце. Не планировал я свою истинную обижать. Но я был поражён — на неё истинность подействовало не так, как на меня. Странно.

— Всё очень просто, — сказал я, и мои слова повисли в воздухе обещанием и приговором одновременно. — Ты останешься моей помощницей. Будешь выполнять все указания. Я увидел, как её лицо в недоверии поднялось, как она уставилась на меня, не веря своим ушам. — Только теперь есть определённые… новые условия.

— Какие условия? — выдохнула она.

— Ты будешь выполнять всё, что я скажу. И функции помощницы ты будешь исполнять… у меня дома.

Мне понравилась её реакция — шок, ошарашенность, паника. И я добавил, наслаждаясь моментом:

— И да. Наручники снимать не будем. Останешься в них, пока я не решу иначе.

Глава 2

Больной ублюдок. Недостаточно было шантажировать — он привез меня в наручниках прямо к себе домой. Как этот пес вообще всё провернул? Я знала о его связях, но не до такой же степени… Единственная капля чего-то, отдаленно напоминающего порядочность — когда он своим широким телом прикрыл мои скованные руки от посторонних глаз по дороге от участка к машине.

Но этого было мало. Он привёл меня не в гостевую, а прямо в свою спальню. Филипп снял с себя рубашку, и я мысленно попрощалась с невинностью. Но вместо этого он расстегнул наручники и бросил рубашку мне в лицо.

— Пять минут. Чтобы ты разделась полностью, включая нижнее бельё, и надела это. Не успеешь — пеняй на себя.

В его тоне не было места спору. Надежда на его благоразумие таяла с каждой секундой. Месяц. Мне нужно продержаться всего месяц. Но я уже понимала — невинной отсюда не уйду. Я не могу раскрыть свой секрет, а этот бездушный волк нашёл себе идеальную игрушку на этот срок. Теперь ясно, почему у него никогда не было помощниц — все от него бегут.

Переодевалась я быстро. Снимать нижнее бельё было унизительно и страшно, но приказ есть приказ. Тайна должна остаться тайной. В комнате было прохладно, и я поёжилась, но, облачившись в его чёрную рубашку, почувствовала странное облегчение. Его запах — не такой, как у других оборотней. Он не подавлял, а обволакивал: дорогой парфюм, стальные нервы, твёрдая воля. Запах того, кто всегда получает то, что хочет, и кого не остановят слёзы.

Рубашка висела на мне почти как платье. Я закатала рукава и торопливо застегнула пуговицы. Качественный хлопок ласково касался кожи, и от этого прикосновения соски предательски затвердели. Я попыталась прикрыть их руками.

Он вошёл ровно через пять минут. Его ноздри задрожали, зрачки расширились, превратившись в чёрные бездны. Ему нравилось то, что он видел. Он сделал глубокий, шумный вдох, будто запасаясь воздухом, потом резко встряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

Подошёл стремительно, взял мои руки, завёл за спину. Холод металла вновь сомкнулся на запястьях.

— Это обязательно? — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала мольба.

Он замер. Медленно повернул ко мне лицо, смотря свысока. Его взгляд скользнул по моим губам, лицу, шее, будто ощупывая. Потом он костяшками пальцев провёл по моей скуле, так медленно, что по коже побежали мурашки. Он закусил свою нижнюю губу — я видела, как дрожат его челюстные мышцы. Он сдерживался. Изо всех сил.

— Мне дано задание тебя приручить, — прозвучало низко, почти как рык. — Пока я этого не сделаю, ты отсюда не уедешь. Пока я не увижу прогресс, наручники снимать не буду. Это не наказание, Катя. Это первое правило.

И вот я сижу на полу в его кабинете, посредине комнаты, на коленях. Как собака. Он напротив, за массивным столом, голый по пояс и, кажется, совсем не собирается что-либо надевать. Работает. Изучает документы, стучит по клавишам ноутбука. Кто-то звонит, и он спокойно объявляет, что ближайший месяц будет работать преимущественно из дома.

Его решение повисает в воздухе, и я не могу скрыть шок. Он ловит мою реакцию, разговаривая по телефону, и в уголке его губ появляется та самая ухмылка. Да, он откровенно издевается.

Нужно вернуть хоть тень контроля. Хотя бы словом.

—Почему вы отказались от управления своим кланом? — спрашиваю я, и мой голос звучит громче, чем хотелось бы. — От власти. Вы же альфа.

Взгляд, который он бросает на меня, мог бы испепелить. Я поняла, что залезла слишком глубоко. Но черт возьми, теперь он знает — я не просто глупая девчонка. Я что-то знаю.

Решаю идти дальше.

—Мне будут звонить друзья, родители… — при слове «родители» он усмехается, и меня это задевает. — Мне нужен телефон, чтобы отвечать.

— Твои якобы друзья и якобы родители не решат вопрос с твоей практикой, — отрезает он холодно. — Не переживай. Я сам напишу им, что ты будешь предельно занята. — Он откидывается в кресле, и его взгляд становится тягучим, как патока. — Так уж вышло, Катя, что моя репутация безупречна. Никто и не подумает, что ты сидишь здесь, в наручниках, у меня дома. Никто.

Он медленно поднимается из-за стола и начинает двигаться ко мне. Каждый его шаг отдается в тишине комнаты тяжелым, мерным стуком. Его торс, освещенный мягким светом настольной лампы, кажется отлитым из бронзы. Каждый мускул, каждый шрам говорит о силе и контроле. Он — воплощение дикой, обузданной мощи. Настоящий волк. От этого зрелища меня начинает трясти изнутри, смесь страха и невероятного, запретного возбуждения.

Он останавливается прямо передо мной, заслоняя собой свет.

—Сколько у тебя было мужчин до меня? — Его вопрос падает, как камень, в полную тишину.

— В смысле… до вас? — Мой голос срывается на хрип. Паника бьет в виски, но сквозь нее пробивается острый, пьянящий интерес. Он невероятно красив. И опасен.

Он игнорирует мой растерянный ответ, так же, как я проигнорировала его. Вместо этого он просто смотрит, его взгляд будто сканирует меня, считывая правду с моего лица, с дрожи в плечах, с того, как я отворачиваюсь.

—Ты девственница, — произносит он не как вопрос, а как констатацию. Окончательный вердикт.

Я ничего не отвечаю. Молчание — мое единственное оружие. Но в кабинете, где пахнет его кожей, дорогим деревом и властью, это молчание звучит как самое громкое признание.

Одним стремительным рывком он подхватывает меня с пола. Я даже не успеваю вдохнуть — настолько это быстро. Воздух свистит в ушах, мир кувыркается, и вот я уже прижата к его горячей, обнажённой груди. Мои скованные руки беспомощно болтаются за спиной. Я издаю сдавленный звук, не то вскрик, не то стон, но он лишь сильнее прижимает меня, не давая упасть — ведь держаться мне нечем. Для него это игра. Унизительная и властная.

Я начинаю часто дышать, чувствуя, как щёки пылают огнём. Я слишком близко. Слишком…

Он дышит прямо мне в лицо. Его глаза — два уголька дикой, необузданной страсти. Он сажает меня на край стола, продолжая всем телом прижимать меня к себе. Безумный стыд накрывает с головой — подъём рубашки открывает всё, ведь под ней ничего нет. Я абсолютно беззащитна.

Его губы почти касаются моих, и слова вырываются прямо в них, жаркие и злые:

—Почему ты ничего не чувствуешь? Почему не чувствуешь связи, которую чувствую я?! В нашей природе так не бывает!

Он не спрашивает — он требует, свирепо сверля меня взглядом. А я не понимаю! О какой связи он говорит? Каких чувств он ждёт?

И тогда он касается меня там. От неожиданности и резкого, неприлично сладкого удара удовольствия я замираю, задерживаю дыхание, и всё моё тело натягивается, как струна. Он трогает меня, и я… теку. Предательски, позорно теку.

А он продолжает смотреть мне в глаза, не отрываясь. Его бровь презрительно изгибается, на губах расцветает та же знакомая, торжествующая ухмылка.

—Душой ты мне неподвластна, а вот тело… тело откликается. Ты вся мокрая. Течёшь, моя самочка. Течёшь для меня.

— Я не ваша самочка, — выдыхаю я шёпотом прямо в его губы, в его дыхание, в его злость. Это последнее, что я могу противопоставить. Всего лишь слова. Но они звучат как клятва, как граница, которую я отчаянно пытаюсь провести в этом мире, где все границы уже стёрты.

И тут я резко осознаю одно: я не говорю ему «нет». Всё это время я ни разу не взмолилась о пощаде. Я приняла эту ситуацию, будто так и должно быть. Будто он и должен быть моим первым. Что со мной такое?

Он погрузил в меня палец, а другим начал водить по сокровенной точке. Нежно. Медленно. Истомно. И при этом не отрывал взгляда, ловя каждую мою судорогу. Я запрокинула голову и выгнулась навстречу, когда волна удовольствия разлилась по низу живота. Вот. Сейчас скажи «нет». Скажи, и он остановится. Он отойдёт. Я почему-то это знала.

И вместо этого я издала громкий, сладкий стон. И сама подала ему бёдра.

Филипп хрипло рыкнул и начал водить большим пальцем сильнее, настойчивее, а тем, что был внутри, — нежно, почти бережно, будто щупая границы. А потом… остановился.

Я открыла глаза. Его взгляд был тяжёлым, полным какого-то немого изумления.

—Не знаю, чем заслужил такой подарок от судьбы, — прошептал он хрипло, — но ты всё-таки невинна. А принимать меня тебе лучше будет на постели. Ну-ка…

Он снова подхватил меня, но теперь прижал выше, так, что мои размягчённые, мокрые лепестки прильнули к его голому, твёрдому животу. От стыда и этого неприличного, интимного скольжения меня снова затрясло в сладкой судороге. Он прижимал меня к себе с такой силой, будто хотел вдавить в собственное тело, и понёс на второй этаж. Я закусила губу, потому что от каждого его шага я скользила по его коже, и это было невыносимо. Я пыталась не дышать, не стонать, но не получалось. А он шёл и тихо порыкивал, будто зверь, унюхавший добычу. Ему нравилось. Нравилось, что он со мной делает, и нравилось, как я на это реагирую.

— Какая трепетная девочка, Катя… Да мне достался бриллиант. Без оправы, правда. Ничего, мне так даже больше нравится, — прорычал он мне прямо в ухо, и его горячее дыхание обожгло кожу.

Мысли о том, что сейчас будет «момент икс», сбивались на задний план новыми волнами удовольствия. Но самое ужасное — я чувствовала, как подкатывает та самая, жгучая, необъяснимая, всепоглощающая волна. И когда он переступил порог спальни и направился к огромной кровати, я, потеряв всякий стыд, простонала ему прямо в ухо:

— Ещё… Пожалуйста…

И он, довольный моей реакцией, аккуратно положил меня на кровать. Я заёжилась, пытаясь сомкнуть ноги — где-то в глубине ещё тлел рассудок, а еще появилась дикая обида на него. Обида от того, что он подвёл меня к самому краю и… остановился.

От этого ощущения слёзы навернулись на глаза, губы задрожали, и я посмотрела на него самым печальным взглядом.

Это будто отрезвило Филиппа. Он так удивился, увидев мою реакцию.

—Ах ты ж, моя малышка, ну подожди, сейчас, — прошептал он с какой-то новой, странной нежностью и, бросив борьбу с поясом, опустился между моих ног. Аккуратно развёл их и притянул к себе.

Сначала он целовал мой живот, лаская его, и я выгибалась, уже зная, что будет, уже предвкушая. И снова мысль: «Скажи нет! Скажи!» Но я не хотела говорить «нет». Я хотела кричать «да». Только «да».

Его горячий, неистовый язык начал исследовать меня там. От каждого точного движения меня били судороги наслаждения. Я изгибалась, тело скручивалось из-за скованных рук, я пыталась вцепиться в простыню. Он резко перевернул меня, поняв, что так мне будет легче, поставил на колени, схватил за наручники и, подтянув под нужным углом, продолжил. Я уплывала в ощущениях, уже просто отдаваясь волнам. И вот она — снова, та самая испепеляющая волна, ближе и ближе… Я стонала, кричала, сама двигалась навстречу его лицу и языку, и ему это нравилось, он рычал, приговаривая, какая я вкусная, как ему повезло…

И тут он резко оторвался. Но не отпустил. Притянул меня к себе, держа за наручники, схватил за шею и прошептал на ухо, и в его шёпоте была сталь:

—А теперь скажи. Почему ты не чувствуешь связи? Почему не чувствуешь моего запаха?

—Я не могу…

—Говори! Я сказал! — рявкнул он так, что задрожали стены.

—У меня вшита специальная капсула! Она всё блокирует! — выкрикнула я в истерике, а после горько разрыдалась, опустив голову. Чёртов хитрец! Он всё подстроил: накалил, довёл до исступления, чтобы оголить все мои эмоции и выбить правду.

—Сволочь! Ненавижу! — всхлипывала я, трясясь.

А он… он всего лишь аккуратно посадил меня к себе на колени, прямо там, на мятой постели, и начал меня убаюкивать, пока истерика не улеглась. Он ничего не сказал в ответ на моё признание. Просто покачивал, гладил по спине, позволив мне выплакаться в его плечо, на его голую грудь. Когда рыдания сменились тихими всхлипами, он бережно поставил меня на ноги и, приподняв мой подбородок, сказал:

—Пойдём вниз. На кухню. Я приготовлю нам ужин. Мы ведь не ели.

После этих слов он достал из кармана ключ от наручников и перестегнул их со спины на руки вперёд.

—Но мне надо в душ, — жалобно сказала я, чувствуя, как всё между ног и по внутренней стороне бёдер липко и мокро.

—Потом, — его голос не допускал возражений. — Я хочу чувствовать твой запах. Он мне слишком нравится.

И он просто взял меня за наручники и повёл за собой, как на поводке.

—Извращенец, — шёпотом кинула я ему в спину.

Его улыбки я не видела. Но он шёл и улыбался. Довольный. Очень довольный собой и тем, что узнал обо мне важную информацию.

Глава 3

Он не повёл, а именно притащил меня за наручники, будто добычу, через весь нижний этаж. Стыд пылал на моих щеках. Его запах, мой запах — всё смешалось в этом унизительном, животном шлейфе, который он приказал не смывать.

Кухня была огромной, тёмной, с деревянными столами и начищенной посудой, пахнущей специями и дымом. И вместо того чтобы усадить на стул, он поднял меня и разместил прямо на широкую кухонную столешницу. Твёрдая поверхность охладила мою оголённую кожу под подолом рубашки.

— Сиди. Не двигайся, — бросил он, и его взгляд упал ниже пояса. — И ноги не смыкай. Хочу видеть.

Стыд ударил в голову горячей волной. Но что-то предательское, глубокое внутри, ёкнуло от этого приказа. Я закусила губу, но… раздвинула колени. Чуть-чуть. Словно сама себе доказывая, что это вынужденная покорность, а не послушание.

Он повернулся к массивной плите, достав из холодильника куски явно уже маринованного мяса, зелень, помидоры. Движения его были резкими, точными, полными мужской силы. Он не готовил — он совершал ритуал. Он делал все так быстро, и это спиной ко мне, но будто нарочно так, чтобы я видела игру мышц под кожей, каждый вздох, каждое движение его торса.

Пахло чесноком, кинзой, аджикой. Пахло южными странами, в которых я никогда не была. Это был запах его мира — такого же дикого, пряного и неуправляемого, как он сам.

И тут он обернулся. Не к плите, а прямо ко мне. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в меня. Он смотрел не в глаза, а сквозь них. Будто проверяя, не сомкнула ли я ноги, не пытаюсь ли спрятать ту мокрую, смущающую правду между моих бёдер. Под этим взглядом я замерла, чувствуя, как стыд превращается в жар, а жар — в пульсирующее, постыдное желание. Я не сомкнула ноги. Наоборот, они раздвинулись ещё чуть шире, сами, предательски.

Он усмехнулся одним уголком губ и вернулся к готовке.

Сковорода зашипела, забрызгав маслом, когда он бросил туда мясо. Через пару минут аромат стал невыносимо вкусным. Но жажда, сухость во рту от слёз и криков, были сильнее.