Раздетые до костей

– С рождения. – Отвечает Морозов, и сам не знает, почему он ввязывается в разговор с этим палачом.

– Это лучше, чем травма. Зато никто не виноват. И ты тоже. Но скажи, как ты решился на работу с детьми? Не боялся, что они будут шептаться, дразнить, перестанут уважать?

– Может, у вас, в Рейхе, есть и такие, но советские дети воспитаны правильно.

– Ты лукавишь, комиссар. – Веселится Зетцен. – Сто процентов: тебе в детстве приходилось несладко. И не надо меня разубеждать. Я прожил на этом свете поболее тебя.

Он специально пытается задеть, найти слабое место, сломить морально, ведь предвидит, что сломить физически не получится.

– Тебе когда-нибудь хотелось умереть? – Спрашивает штандартенфюрер, и еле заметная улыбка растягивает его страшный рот.

«Хочется... Каждое утро и каждую ночь...» – Думает Морозов, но молчит, чтобы не давать врагу лишнего повода себя унизить.

– Ладно. Я не буду лезть тебе в душу. Лучше расскажи, как ты стал комиссаром? Кто тебя назначил?

– Так я тебе и расскажу! Иди к чëрту!

Почему-то Генрих чувствует, что с каждым днëм привязывается всë больше и больше к этому коммунисту. Может, он даже отменит неминуемую казнь, и будет таскать его за собой, как ручную собачонку. Посмотрим.

Один из полицаев бьëт Морозова наотмашь. Генрих тут же шипит на него:

– Не сметь! К моим игрушкам могу прикасаться только я!

Вот, значит, как! Комиссар – его игрушка!

– А ты сам, полковник, чья игрушка? Своего обожаемого Фюрера?

Ох, зря Морозов говорит это вслух! Ноздри разъярëнного, тощего быка раздуваются, как меха. Совсем не арийские, болотные глаза наливаются кровью.

В один момент Зетцен сокращает расстояние между собой и пленником до нуля и практически впивается когтями в горло жертвы, оставляя на измождëнной коже кровавые разводы.

– Твой язык, комиссар, хуже пистолета! Ты поплатишься за каждое слово! Поплатишься! – И швыряет обессиленное тело на пол.

– Не поить! Не кормить! – приказывает он надсмотрщику, и как только за Морозовым и полицаем закрывается дверь, в нервном порыве скидывает все вещи со стола.

– Тварь! Малолетняя, вредная дрянь! Ты у меня получишь! Ты передо мной на коленях ползать будешь!

Эх, Генрих, боюсь, твоим влажным мечтам не суждено сбыться!

Нацистский палач ещё разогревает кулаки. Даже бить Морозова не велел. А велел только мучить жаждой и голодом. Авось, что-нибудь прояснится в его зомбированной голове. Коммунисты? Будем исправлять. Впервые Генрих берëтся за исправление и перевоспитание – раньше просто стрелял на месте, в упор. Но с этим парнем что-то щëлкнуло внутри. Он вдруг напомнил ему младшего брата, умершего в раннем детстве. Генрих похоронил эту боль глубоко в себе, накрыл железобетонной плитой и забыл, думал, что она больше никогда не выплывет наружу, но у этого комиссаришки обнаружилась поразительная способность вскрывать его застаревшие раны без скальпеля. А смог бы Морозов заменить ему брата? Нет, не может быть! Комиссара он пустит в расход! Вот только, как скоро, будет зависеть уже от самого Морозова. Но путëвка в лучшую жизнь ему обеспечена. Генрих верит в загробную жизнь. Всегда верил.

Да, полковник... Допился ты до того, что теперь и малолетнее коммунякское отродье тебе кажется ничего... Прикарманил бы… Надо прекращать пьянствовать, а то заработаешь себе ещё и проблем сердечных! Ещё их не хватало!

«Что со мной не так?»

«Да, надо бросать пить… С завтрашнего же дня перехожу с рома на вино!»

***

Октябрь 1941

Макса где-то носило всю ночь. В казарму он явился только под утро, и, на удивление, трезвый.

Широкие светлые коридоры школы, которую, собственно, командование и выделило под казармы для первого танкового полка, уже были завалены скарбом: ящиками с консервами и алкоголем, мешками с тряпьём и личными вещами.

Мейер – хламида – у школьного кабинета, где располагалась его койка, было больше всего хлама. Курт сгребал всё, до чего мог дотянуться в каждом покорённом городе. Конечно, ведь занюханные серебряные ложки с чьим-то стëршимся вензелем обязательно ему пригодятся дома, в Германии, пусть даже потом и отправятся на свалку, а ещё ему позарез нужен допотопный радиоприëмник – один из тех, которые уже давно не выпускают, но он с прикольной вырезанной из дерева птичкой на рукоятке. Или ещё... Настоящее богатство! Брюки необъятных размеров, брюки просто на какого-то жирдяя... Несколько пар, но новые-новые, видно, что их ни разу не надевали...

В утренней полутьме Вюнше спотыкается об очередной чемодан друга и чертыхается, едва не растянувшись на полу.

– Идиот! Всë выскажу!

Но, конечно же, он ничего не скажет лучшему другу.

Отворяется дверь в казарму. Майор Мейер уже разбужен руганью.

– Где тебя носило?

– Где носило – там больше нет.

– Ах ты, мелюзга! Дерзить?! – А разница в возрасте у них всего-то четыре года!

Макс кидает на старшего взгляд, за который можно простить всë.

– Клиптоманам слова не давали!

И тут же в гауптштурмфюрера летит что-то тяжëлое. Он уворачивается, изо всех сил пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. Залазит на «второй этаж», плюхается сверху.

– Курт...

– Что?

– А ты когда-нибудь любил по-настоящему?

– Дай поспать, придурок!

– Ну я серьëзно! Пожалуйста, ответь!

– Я люблю свою жену. – Сопит Мейер в подушку.

– По-настоящему?

– По-настоящему, Макс. Всë, отвали!

Вюнше замолкает, мечтательно глядит в потолок, изучая витиеватый узор позолоченной лепнины, а его мысли уносятся далеко-далеко, к Ней, в Рай, в свою недолгую юность, которая уже почти кончилась... Но будто остался только вечер воскресенья перед затяжной осенью. Так это и ощущается: когда ты вроде ещë юн, весел и беззаботен, но в характере твоëм и во всëм укладе жизни уже проскальзывает какая-то горечь, которую не перебивает сладкое вино по выходным. Наверное, это взросление. Спросить бы у Курта, как это ощущается. Но он, засранец, уже дрыхнет!

Завтра они переедут в квартиру, которую для них подготовят. Макс ещё не знает адреса. Но вот бы она была поближе к Нонне! Хотя, к чëрту расстояния! Вюнше будет приходить к её дому, даже если его поселят на противоположном конце города. Только бы она приняла, только бы хоть одним глазком взглянула, а не прошла мимо с презрением, как большинство русских девушек. А странное у неё всë-таки имя для русской!

***

Февраль 1943

Лëжа на полу сырой чëрной камеры, Морозов думал о том, что было бы, если б... Он прокручивал в голове всевозможные сценарии. Да, Николай понимал, что это – самообман, но когда он мысленно погружался в иные реальности, ему становилось легче. По ночам он мог мечтать. Но только по ночам, потому как ясные февральские дни не оставляли ему шанса на это... Зетцен по ночам спал. Просыпался он поздно, потому что до позднего вечера пил. Штандартенфюрер был трëхсотпроцентной «совой». Ближе к обеду он «раскачивался», приходил в себя, а после двух часов садился за плотную работу. Он работал с воодушевлением, потому как предвкушал очередную вечернюю попойку, поэтому старался провести все допросы как можно быстрее.

По ночам Семëн отправлялся в неведомые дали своего сознания, чëтко рисуя окружающую действительность. В ней не Германия напала на СССР 22 июня 1941 года. В ней Союз опередил нацистов и напал на Рейх первым, и случилось это 5 июня 1941 года! За три года все страны Европы, которые удалось захватить немцам, были освобождены, а сам Рейх денацифицирован. Он перестал существовать 7 мая 1944 года, и на месте его образовалась Германская Демократическая Республика, которая вошла в состав Советского Союза.

И все русские командиры овеяны славой, – представляет себе комиссар, – негаснущей великой славой, которую человечество принесëт через тысячи лет. А этих паскуд забудут. И всякий их след сотрëтся с лица Земли! Да будет так! Неважно, кто первым напал, – итог будет одинаков. Морозов верит в это! Никаких чудес не надо – русский народ – стальной народ – он выдержит всë, что бы ни взвалил на него рок! И это – истина.

Но мечты грубо прерваны скрежетом открывающейся решëтки.

Полицаи с их рабскими ужимками хватают комиссара под руки и выводят в грязный коридор.

И вдруг в его голове внезапно всплывает картина... Один эсэсовский офицер с идеальным лицом куклы стреляет ему в лоб, в упор, а затем пинает ногой зависшее в смрадном холодном воздухе тело. Он падает спиной в обрыв и дальше катится кубарем на дно страшной зловонной ямы. Острые кочки и льдины глодают его кожу, вернее, то, что от неё осталось после пыток, а влажный морской мороз пробирается в лëгкие. Семëн ещё жив, вопреки всем законам природы. Его истощëнное тело плюхается на дно. Теперь оно лежит с сотнями таких же горемык. Многие из них остались несломленными, но были и такие, которые на краю своей жизни не испытывали ничего, кроме страха, хоть и знали, что их расстреляют.

Нескончаемым кажется вылинявший, вымороженный ковëр из человеческих тел на дне балки, а над ним кружится ледяное посмертное безмолвие. Звук отъезжающих немецких автомобилей уже почти не слышен. Он остался в иной реальности – в той, к которой у комиссара больше нет доступа... Он распластался на полубоку, и промëрзшая земля жжëт его тело сквозь обрывки одежды. Но что это? В затухающих глазах – надежда. Не ненависть, не смирение... Надежда! Морозов знает, что Родина победит, потому что она – Родина, потому что она права. И в этой последней горячности его глаз столько неутолимой жажды жизни, но он вынужден уступить своë место другим. Нет, даже не так… Он умирает за них, за других, чтобы они могли жить.

Прокалëнная каменная печь дышала огнëм, как врата Ада, поэтому у Зетцена в кабинете все три окна были нараспашку, а сам он сидел в растëгнутом кителе и распахнутой на груди рубашкой. Мокрая от пота ткань неприятно липла к телу, и полковник постоянно обмахивался.

– Чëрт возьми! – грохнул он кулаком по столу. – Почему так долго?

В тот же момент истощëнного комиссара Морозова впихнули в кабинет. Он упал на грязный пол, но полицаи тут же подняли его и усадили на стул перед полковником.

От жары Семëна затошнило, и если б его желудок не был совершенно пуст, парня вырвало бы прямо на безупречные документы Зетцена, заполненные идеальным каллиграфическим почерком. Ненавистные немецкие словечки выхватывал взор Семëна из вороха бумаг на столе.

Зетцен развалился в кресле и давится сигаретным дымом, приправляя его тëмным ромом. Так хорошо, как в Таганроге, ему не было никогда, но он себе в этом не признается.

– Комиссар! Боже, сочувствую тебе!

–А что сочувствовать-то? – Кисло-сладкий тон Морозова снова вовлекает Генриха в психологическую игру. Полковник изрядно пьян, а время даже не перевалило за полдень.

– Ну... Тебе, ведь, приходится терпеть такие лишения...

– Но это же был мой выбор. Я осознанно начал партизанить.

– И то верно, Морозов. Значит, не сочувствую, а спрошу с тебя, как следует. Как там у вас, русских, говорят: «Кому многое дано – с того больше и спросится?!» За дело! – И кивает прислужникам.

И полицаи хватают комиссара под руки. Добиться правды? Нет... Зетцен слишком высокого мнения о своих следовательских способностях.

Железная сетка кровати прогибается под весом комиссара, хотя он сильно исхудал в плену. Один из полицаев щëлкает зажигалкой и поджигает под ним стопку советских газет.

Обжигающее пламя разгорается внизу. Вот жар тихими шажками подкрадывается к беззащитной спине, кожа сначала пузырится, а затем начинает плавиться, как пластик. Семëн молча терпит ужасающую боль. Каждую клетку разрывает боль. Даже не так! Это Б.О.Л.Ь в самом кошмарном её проявлении на Земле. Николай и не знал, что она может быть такой: лишающей разума, совести и собственного «я», заставляющей язык болтать всякие несуразицы, а тело сгибаться и разгибаться пружиной против воли.

Вот пламя уже обнажает малиновое мясо под кожей. Нервные окончания отмирают, и комиссар чувствует спиной холод, будто к ранам приложили ледяную корку.

Февральский снег на дворе. Может, враги и вправду обсыпали его тело снегом, чтоб остудить ожоги и продлить его мучения? В глазах двоится. Мир блекнет, а кабинет Зетцена расплывается тугим коричневым пятном.

– Halt!11[11] – ревëт полковник спустя минуту и подбегает к Морозову, чтобы встряхнуть его как следует. Но комиссар в сознание уже не приходит от болевого шока.

– Сволочь! – Злится немец.– Ну, ничего! Не разговорю тебя, разговорю кого-нибудь другого! Эй! – Орëт он полицаям. – Турубаровых сюда!

А сам и не знает, зачем ему нужны сёстры Турубаровы – всё равно с них взять уже нечего: полицаи ими наигрались, а языков у них будто нет, как и у Морозова.

У Раи на лице кровавые ссадины, у Вали всё платье изорвано, а на скуле алеет огромный синяк.

«Пайпер бы не допустил такого живодёрства, если б проводил допросы!» – уверен Вернер.

Но с чего бы ему их проводить? Он – честный фронтовик, танковый командир, а не Etappenschwein!12[12], как Зетцен.

Полковник расхрабрился: он не боится ни Бога, в которого верит, ни богов, в которых не верит.

Генриху не хочется сегодня шевелиться, но рука, будто против воли сжимает толстую рукоять самодельной плети, скрученной из проводов. Даже для скотины такое орудие пытки – слишком, а для партизан – в самый раз!

Без зазрения совести упырь обрушивает импровизированный, но очень болючий кнут на спины девушек, но сёстры стойко молчат, дёргаясь в путах. А затем берёт горсть пожелтевших листовок и бросает в их искажённые мукой лица.

– Я знаю – это ваша работа! Какой позор! Вы – позор русской земли, раз дали себя оболванить жидобольшевикам!

И Рая, не сдержавшись, плюёт штандартенфюреру в лицо, но тут же получает мощный удар по голове.

– Ладно, я не злопамятный, – вдруг успокаивается филателист, – я прощу вам эти листовки, если скажете, где ваши подельники! А? Отвечайте! Где ваш брат? Где Афоновы? Где они прячутся?

– Там, где ты их никогда не найдёшь, фашистский ублюдок! – сквозь слёзы и кровь восклицает Валентина.

Зетцен бьёт и её, и девушка, в последний раз бросив на полковника горящий ненавистью взгляд, теряет сознание.

Во тьме кружатся листовки… Тьма пожирает их…

Глава 3. Принц на белом танке

Декабрь 1941

В тот момент, когда Данилов, согнувшись в свете слабой керосиновой лампы, сидел за столом и собирал радиоприёмник, за окнами раздались выстрелы и послышался дикий женский крик, почти рёв. Он сотряс весь Перекопский переулок, залаяли собаки во дворах, и от этого страшного крика всё внутри Михаила сжалось, завязалось в тугой узел. Та, что кричала, была чьей-то матерью, женой, сестрой, дочерью… А он ничего не мог сделать, мог только тихо сидеть у себя на кухне, как и большинство советских мужчин, оставшихся в оккупации, и благодарить Бога за то, что сегодня его семью не тронули.

«Не бывать этому!»

Михаил сорвался с места, перед этим предусмотрительно накрыв детали радиоприёмника газетами, накинул тулуп и выскочил на улицу. Но только он шагнул за калитку, как голос здравого смысла закричал в его сознании: «Дурак! Что ты делаешь? Опомнись! Они же явятся сюда и увидят, чем ты тут занимаешься! Ты поставишь под удар всех!»

Снежная морозная ночь взирала на землю зрачками бессмертных холодных звёзд. Данилов вдруг поднял голову к небу, вмиг позабыв обо всём, что творится вокруг.

«Все мы здесь, на Земле, – подумал он, – без роду, без племени. А выйдем к звёздам – останемся такими же горемыками, только масштаб цивилизации неудачников станет побольше. Но каждый так и останется в самом себе, как слепой котёнок, гонимый поводырями, и неважно, сколько власти и богатств будет ему доступно. И только нацисты почему-то решили, что они выше всех остальных, хотя терзаемы теми же страстями и пороками, что и любой другой человек на этой планете!»

Твари.

Через три дома от Михаила полицаи вытаскивали из дома еврейскую семью. Отца застрелили на месте. Мать и детей с побоями загнали в грузовик, а затем начали растаскивать добро. Стоянов – пропитая рожа – с красным, набрякшим над верхней губой носом, рылся в чужом чемодане, двое полицаев вытаскивали из дома добротный патефон на подставке из резного красного дерева.

Михаил до боли сжал кулаки, так, что ногти впились в мясо до крови. Ненависть выплёскивалась наружу, как из переполненного сосуда. Он и был этим сосудом. И уже долгое время не чувствовал ничего, кроме ненависти. Все остальные чувства исчезли. Морозов говорил, что у него так же. Хотя, вряд ли. Данилов помнил его лукавые смеющиеся карие глаза, когда он вместе с братьями Афоновыми вернулся в штаб после поджога гаража на заводе «Красный гидропресс», который немцы приспособили под ремонт танков, бронетранспортёров и автомашин. Тогда сгорело сорок единиц немецкой техники. Оккупанты подняли на уши весь Таганрог, чтобы найти поджигателей, на рынке устроили облаву, но единственные, кого им удалось поймать – парочку спекулянтов, промышлявших краденным из разорённых еврейских домов. Их расстреляли, конечно же. И поделом им! Комсомольскому подполью в городе пока ничего не угрожало, но всё-таки каждую минуту нужно было быть начеку.

Данилов стиснул зубы крепче и зашёл в дом. Плотнее завесил окна, чтобы ни единый лучик света не мог ни зайти, ни выйти из его томительной усыпальницы, и продолжил работу над радиоприёмником.

***

Йохена Пайпера многие считали заносчивым. А ему, действительно, было чем гордиться! Обладатель безупречной арийской внешности, он привлекал к себе безграничным обаянием, притягивал взгляды не только противоположного пола, но и вышестоящего начальства. Его красивое лицо с правильными чертами идеально вписывалось в формат любой встречи, приëма, торжества, поэтому руководство охотно брало его с собой. На одном из таких мероприятий его заметил Генрих Гиммлер и сразу же предложил стать своим адъютантом.

Прекрасно образованный, развитый физически и интеллектуально, начитанный, в совершенстве владеющий несколькими иностранными языками юноша сразу стал любимцем рейхсфюрера. Он бы смог сделать головокружительную карьеру в политике или в правлении СС, но предпочëл отправиться на фронт.

Когда его рапорт лёг на стол Гиммлера, Генрих не мог скрыть своего огорчения:

– Йохен, мальчик мой, ты точно уверен?

– Да. Я с детства мечтал быть военным. Эти тëплые кабинеты не для меня.

Ни уговоры, ни беременная жена, которую, кстати, Йоахиму подыскал его дальновидный начальник и которую парень ни капельки не любил, не смогли удержать его на Родине.

Пайпер давал присягу. Он принял командование батальоном бронетранспортëров и отбыл во Францию в составе моторизованной дивизии «Лейбштандарт СС "Адольф Гитлер"».

Холодный принц на белом танке... Любить его не научили. Да и кто бы это делал? Мать всë своë время посвящала старшему сыну, который был психически болен и упс... была не верна своему мужу... Какой пример она могла подать Йохену? Отец, герой Первой мировой, самоустранился. Хотя, он был хорошим примером для сыновей, но только лишь в военном деле.

Йоахим вырос в благородного офицера, но в душе так и остался холодной машиной для убийств. Особенно ситуация усугубилась, когда он поступил на службу в СС, а далее отправился на фронт.

Он ещё не знает, что его ждëт... Никого не осуждай, мой друг, ведь ты не знаешь своей судьбы. Йоахим ещё не знает, что одного из его братьев, Хорста, сослуживцы обвинят в гомосексуализме и вынудят его покончить с собой, а самый старший, Ханс-Хассо, попадëт под живодëрскую программу принудительной эвтаназии бесполезных элементов общества, разработанную министром здравоохранения Третьего Рейха Карлом Брандтом. И Йохен будет знать об этом, знать, что Они убили его родного брата, но продолжит служить Их режиму. А его собственная судьба – потëмки... Пока ещë... Говорят, пока не знаешь своего будущего, его ещë можно изменить... Не дать схлопнуться волновой функции13[13] в одном-единственном возможном положении. А может, всë уже предопределено?

Эх, а как хорошо-то тут! Море, солнце, тëплая терпкая осень...

Это место отчего-то напоминало ему дом.

Высокий стройный офицер с безупречно ровной спиной и сдержанным взглядом чуть задержался на набережной, провожая взглядом белокрылых чаек, и прыгнул в автомобиль.

– В штаб.

Ну да, в штаб... Куда же ещё? Раньше в этом добротном старинном особняке располагалась гимназия им. Чехова и музей великого русского писателя, а теперь немчура топчит блестящий дорогой паркет своими грязными сапогами.

Вечером Йохен будет отрываться в кабаре в компании Вюнше и Мейера. Вино будет литься рекой, а на сцене будут плясать размалëванные танцовщицы. Впрочем, Йохена они не интересуют. Ему интересна только война и его эго. И его совсем не волнует, что театр, в котором ставились бессмертные пьесы Чехова, которого он очень уважает и любит, превращëн практически в низкопробное кабаре. Иногда Йохену всë же нравится веселиться. Но только иногда. А так он почти всегда сдержан, собран, серьëзен. Голова и сердце холодны, как лëд. Может, он ещё просто не встретил ту, которая его растопит?

Вечер проходит именно так, как Йоахим себе и представлял. Вюнше и Мейер – два закадычных друга – накидываются, как не в себя. Шалопаи. Но всë меняется, когда Макс видит Нонну... Нонна Трофимова заходит в душный прокуренный зал в сопровождении капитана Вилли Брандта. Она только недавно поступила на службу в комендатуру переводчицей. Брандт снимает у её матери квартиру. С Вюнше девушка познакомилась, когда он заходил к капитану в гости.

Нонна хрупка, словно хрустальная ваза. На ней лëгкое ситцевое платье в красный горошек, длинные блестящие волосы собраны в скромную причëску. Девушка боится, что-то её беспокоит, но она пытается ничем не выдать своего страха.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Тигр» (Panzerkampfwagen VI «Tiger» Ausf.H–E) – немецкий тяжёлый танк времён Второй мировой войны.

2

Йоахим Пайпер (30.01.1915 – 14.07.1976) – офицер старшего командного состава Ваффен СС, участник Второй мировой войны.

3

1-я танковая дивизия СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» – элитное тактическое соединение войск СС нацистской Германии, созданное на базе личной охраны Адольфа Гитлера.

4

Айнзацгруппы полиции безопасности и СД – военизированные эскадроны смерти нацистской Германии, осуществлявшие массовые убийства гражданских лиц на оккупированных ею территориях стран Европы и СССР. Играли ведущую роль в «окончательном решении еврейского вопроса».

5

Генрих Отто Зетцен (22.06.1906 – 28.09.1945) – немецкий юрист, штандартенфюрер СС, полковник полиции, ответственный за массовое убийство во время Холокоста десятков тысяч в основном евреев и других мирных жителей Украины и Белоруссии, начальник отделения гестапо в Гамбурге.

6

Биполярное расстройство личности – хроническое психическое заболевание, для которого характерны существенные и непредсказуемые изменения в настроении, уровне энергии и общей активности.

7

Курт Тримборн – оберштурмфюрер Einsatzkommando-10 «a».

8

Гитлерюгенд (нем. Hitlerjugend, HJ) – молодёжная организация Национал-социалистической немецкой рабочей партии (NSDAP). Название дословно можно перевести как «Молодёжь Гитлера».